21.2

Тесто мы с девчонками вымесили сразу после завтрака. Пока я возилась с бумагами, оно отдохнуло, можно было печь, чем мы и занялись. Но, увидев, что небольшую часть я отложила в сторону, тетка насторожилась.

— Дашка, ты никак снова вытворять собралась?

— С чего ты взяла? — не слишком убедительно удивилась я.

— А лицо у тебя становится такое.

— Какое?

— Вот такое.

Тетка отложила нож, выпрямилась, уставилась в пустоту поверх моей головы и сложила губы тонкой ниточкой. Брови у нее при этом поползли вверх, глаза заблестели нехорошим огнем, а пальцы сами собой зашевелились, будто уже хватали, месили, сколачивали, резали и вообще причиняли миру пользу без его согласия.

Потом она чуть склонила голову набок, прищурилась и медленно, очень довольно улыбнулась.

— И ничего не такое! — возмутилась я.

Нюрка кашлянула в кулак. Парашка уткнулась взглядом в тесто. Луша, предательница, цокнула с полки.

— Именно такое, — удовлетворенно сказала тетка. — Сначала взгляд меняется, будто тебе сам Господь на ухо шепнул. Потом губы поджимаешь, будто уже с Ним споришь, из чего оно дешевле выйдет. А потом начинаешь всем приказывать. Так что на этот раз?

— Домик, — сказала я.

— Какой еще домик?

— Пряничный.

Тетка осенила себя священным знамением.

— Не настоящий дом, — уточнила я. — Маленький. Стены, крыша, окошки — все из пластин пряничного теста. Можно поставить на блюдо. Дети обрадуются.

— А есть его как?

— Разобрав на части. Но сперва им нужно любоваться.

— Воля твоя, Дашка, но я бы на месте детей орала благим матом, — буркнула тетка. — Поставить перед ними пряник и велеть любоваться.

— Так недолго же любоваться. До чая.

Конечно, с точки зрения ребенка тетка была права. Но с точки зрения торговли — ох, простите, любезного обмена гостинцами — пряничный домик был идеален. Говорить о нем будут столько же, сколько и о елке с пряниками. А дополнительных расходов меньше: ни веток, ни песка, ни горшков. Возни, правда, больше. Намного больше.

Домик, разумеется, оказался не таким простым, каким выглядел в моей голове. В моей голове стены стояли ровно, крыша сходилась красиво, глазурь ложилась белым снегом, дети хлопали в ладоши, а взрослые немедленно понимали величие моей коммерческой мысли.

В реальности я провозилась с ним почти весь день, правда, с перерывами на другие дела. Сначала нужно было испечь детали и дать им как следует остыть. Потом собрать стены и несколько часов ждать, пока клей из белка и сахара схватится. Приклеить крышу и снова подождать. Расписать пряник глазурью и пристроить на крышу белку, слепленную из собственноручно сделанного марципана.

Луша белку одобрила. Одобрят ли дети Ульяны — узнаю завтра.

В гости к ней я решила ехать с теткой: хотелось ее порадовать. Вряд ли у приживалки была возможность разъезжать по гостям, так пусть хоть сейчас все будет по-другому. Кроме того, что в дворянских, что в купеческих домах я чувствовала себя той старухой из сказки, которая ни ступить, ни молвить не умеет, но если в высшем обществе тетка мне ничем помочь не могла, то в купеческом была как рыба в воде. В-третьих, если дети Ульяны набросятся на домик прямо в передней, тетка хотя бы поможет отбить блюдо.

Нюрка уложила теремок в большую корзину, мальчишки, которые должны были донести ее до саней, смотрели на пряничный домик с благоговением.

— Барыня, — сказал Михей, — а его правда есть можно?

— Можно.

— Весь?

— Весь.

Он сглотнул.

— Вот бы жить в таком доме.

— Жить в нем неудобно, — сказала я. — Стены объешь, и он развалится.

Серега фыркнул, Михей задумался. Кажется, перспектива съедобного жилья его не отпугивала, несмотря на возможные издержки.

Парашка взяла чистую холстину, чтобы обвязать корзинку. Луша немедленно попыталась залезть внутрь. Я выудила ее из корзины, покачала головой.

— Художественному руководителю проверять на прочность конструкции не годится. И оставлять шерсть на глазури тоже.

Луша возмущенно цокнула, сиганула на подоконник и свернулась там с независимым видом.

Тетка одевалась куда дольше, чем на рынок. Потом придирчиво осмотрела меня, поправила воротник и шаль и только после этого разрешила выйти из дома.

Я шла к саням, пряча руки в рукава, и думала: по сравнению с первыми днями в этом мире, когда главной моей проблемой было появление перед постояльцем в виде русалки в ватном халате и валенках, все теперешнее — пряники, елочки, домик, мальчишки, записки, благодарности и размышления о законности обмена ими — несомненный прогресс. Правда, изнутри он почему-то напоминал лавину.

Дом Егора Дмитриевича Толоконникова был типичным купеческим домом. Каменный, в два этажа. На первом — лавка, как и у меня. Внутри двигались люди, но я, конечно, не стала прилипать к окнам, разглядывая, что внутри. На вывеске красовался раскрытый мешок с горкой муки. Тротуар перед лавкой был расчищен до самой брусчатки, и я невольно подумала, что, вернувшись, надо бы взяться за лопату. Не стоило ожидать, что постоялец снова захочет размяться, раскидывая снег.

Жилая половина начиналась с чисто выметенных сеней, запаха воска и теплого дерева.

Ульяна Игнатьевна вышла нам навстречу сама. В домашнем платье, с гладко убранными волосами и тем самым выражением лица, которое бывает у женщины, только что велевшей детям вести себя прилично и заранее не поверившей в успех предприятия.

— Дарья Захаровна! Анисья Ильинична! Как я рада, что вы нашли время.

Она покосилась на корзину с пряничным домиком, но спрашивать не стала.

Тетка поклонилась с неожиданным достоинством. Я присела в реверансе. Мы разделись. Тетка степенно расправила юбки, я перехватила покрепче корзину с пряничным домиком, и мы прошли в просторную, светлую гостиную.