22.1

Подумав, я велела Парашке принести чай. Лучше, если руки будут заняты, чтобы не было соблазна огреть ревизора чем-нибудь потяжелее. Да и горячая жидкость во рту, возможно, поможет быть более сдержанной в выражениях. Главное — не выплеснуть этот чай ему в физиономию, когда он скажет что-нибудь в своей обычной неподражаемой манере. Впрочем, от этого соблазна меня может спасти сама обстановка. Лавка, окна, с улицы прекрасно видно, что происходит внутри. Мало ли кто там расположится в «лучшей ложе» на этот раз. Не стоит давать лишнего повода для пересудов.

Громов вошел, когда на перевернутом сундуке уже стоял горячий самовар, а на столе — пряники. Как и в прошлый раз, постоялец не потрудился одеться для улицы — впрочем, не таким уж длинным был мой дом, чтобы можно было по-настоящему замерзнуть, обходя его от своего отдельного входа до двери лавки.

— Угощайтесь, Петр Алексеевич.

Я пододвинула ему миску с пряниками. Он помедлил, и я добавила:

— Знаю, что за чаем не говорят о делах. Значит, будет повод выбирать выражения, чтобы не испортить десерта.

— Выбирать выражения нужно безотносительно десерта, — сухо сказал постоялец.

Было видно, как он колеблется между пряниками и приличиями. Пряники победили. Постоялец пододвинул мне табурет, сам сел напротив.

— Рецептура не изменилась, — сказала я, когда он потянулся к пряникам.

Я ожидала, что он все равно отломит крошку, как в тот раз: ревизор есть ревизор, — но Громов коротко поблагодарил и откусил сразу приличную часть.

Какое-то время он молча жевал. Я так же молча пила чай, борясь с соблазном вылить его в блюдце и с шумом отхлебнуть. Совершенно идиотское хулиганство — то, что было уместно в доме купца, следом за хозяевами, совершенно не подходило чопорному дворянскому чаепитию. Но, может, хоть так вечно каменная морда Громова на миг озарится человеческим выражением?

Молчание затягивалось. Я не выдержала первой.

— Вы выбрали довольно странный предлог для беседы.

Он отставил чашку.

— Если бы я начал с того, что меня беспокоят слухи вокруг вас, согласились бы вы меня принять?

— Учитывая, кто спровоцировал своими действиями эти слухи, — не уверена.

— Вы сами их и спровоцировали, Дарья Захаровна.

Я медленно поставила чашку на стол: портить фарфор о голову постояльца было жаль. Но прежде, чем я успела огрызнуться, Громов добавил:

— И ваши пряники. Совершенно заслуженно, хочу отметить. — Он положил еще один пряник на свое блюдце. — Ваши лукошки и ваши еловые ветки, увешанные пряниками, — третий день город только о них и говорит.

— Именно этого я и добивалась.

— Вы стали заметны слишком быстро, чтобы это было для вас безопасно, — так же сухо ответил он.

Ну конечно. Ревизор. Глупо было бы полагать, что он не обратит внимания, не поймет, а поняв — не станет вмешиваться.

— Раздавать подарки, разумеется, не запрещено, особенно накануне солнцеворота, — продолжал он. — И от дамы, решившей, м-м-м… перестать быть тенью мужа и войти в свет самостоятельно, их ожидают. Ответные благодарности, конечно, тоже ожидаются. Но когда благодарность сопровождается просьбой прислать еще и всем известен точный эквивалент оказанной любезности в серебре, то любой здравомыслящий человек назовет это торговлей.

Я открыла рот и тут же закрыла. Это не Ветров, перед которым можно было бы разыграть дурочку. Громов продолжал:

— Пока все довольны, ваше дело останется милым обменом любезностями. Но вы не хуже меня знаете, что в городе есть как минимум один человек, который будет крайне недоволен вашим процветанием. А скорее всего, и не один. Вашего батюшку тут далеко не все вспоминают с восторгом.

— Полагаете, кто-нибудь донесет? — спросила я, хотя уже знала ответ и он мне не нравился.

— Как грубо, — ухмыльнулся он. — Кто-нибудь непременно вспомнит о своей гражданской совести, проявит заботу о казенном интересе и постарается защитить честное купечество от бесправной торговли, сообщив о нарушении законного порядка.

Я помолчала.

— Вы сейчас говорили так, будто уже читали донос.

— Я читал достаточно подобных бумаг, чтобы знать, как они пишутся.

Я вспомнила слова Егора Дмитриевича, как купцы стараются занизить размер своего капитала, потому что с него платится пошлина. Зная человеческую натуру, можно предположить, что в этой среде стучат друг на друга с упорством и целеустремленностью дятлов.

Чай вдруг показался безвкусным. Я поставила чашку на стол и посмотрела в окно. За стеклом, как назло, было пусто. Ни одной души благодарной публики, которая могла бы подтвердить: я проявляю чудеса самообладания, не пристукнув ревизора и даже не облив его чаем.

— Допустим, — сказала я. — Найдется человек с гражданской совестью, казенным интересом и избытком свободного времени, чтобы сообщить куда следует. Дальше что? Меня поведут на площадь, отнимут противень и публично разобьют пряник?

На самом деле я не собиралась увиливать от регистрации бизнеса или как он тут называется. Однако хотелось бы представлять все варианты.