12

Я сломала печать.

Пальцы дрожали так, что бумага ходила ходуном. Пришлось прижать локти к столу, чтобы разобрать хоть слово. Почерк у тёти оказался твёрдым, с резким нажимом, совсем не женским.

«Дорогая Фрея.

Твоё письмо меня потрясло. Не столько тем, что ты написала, сколько тем, что ты вообще смогла его написать. Месяц назад ко мне явился твой муж и с печальным лицом сообщил, что ты не перенесла родов и погибла вместе с новорождённой. Он даже предложил отслужить заупокойную мессу в столичном храме. Я чуть не сошла с ума от горя.

А теперь ты пишешь мне. Живая.

Я не знаю, что происходит, девочка. Но если это правда — знай: я сделаю всё, чтобы защитить тебя и твою дочь. Даже если для этого придётся пойти войной на Вольдемара и весь его род.

Однако прежде я должна убедиться. Мало ли кто мог написать мне от твоего имени. Ответь мне на три вопроса. Только ты, настоящая Фрея, знаешь на них ответы.

Первый: что я подарила тебе на твои двенадцать лет, когда ты сломала палец, упав с лошади?

Второй: как звали нашу старую кухарку, которая тайком кормила тебя сладостями перед сном, и что с ней случилось?

Третий: что ты прошептала мне на ухо, когда я застала тебя в слезах за день до твоего побега с Вольдемаром?

Ответь. И тогда я поверю.

Твоя тётя, Астрид Рунгерд».

Я перечитала письмо три раза. Сначала просто пробежала глазами, потом вчиталась, потом застыла над последними строками.

Ответы у меня были. Не в моей памяти — в памяти Фреи. Они лежали глубоко, на самом дне, куда я старалась не заглядывать, потому что чужая жизнь всё ещё отзывалась болью. Но сейчас пришлось нырнуть.

Двенадцать лет. Сломанный палец. Я зажмурилась, и картинка всплыла сама собой: девочка в синем бархатном платье, с заплаканным лицом, сидит в кресле, а тётя Астрид, высокая, строгая, в тёмном платье с высоким воротником, протягивает ей... что?

Маленькую шкатулку. Серебряную, с гранатами. Внутри лежал засушенный цветок — тот самый, который Фрея сорвала в саду в день смерти матери. Тётя сохранила его и вернула, когда девочка больше всего нуждалась в утешении.

Я открыла глаза. Сердце колотилось ровно, но где-то в груди поселился холодок.

Второй вопрос. Кухарка. Я помнила её имя — тётя Марта. Полная, добрая, с руками, всегда пахнущими тестом и мятой. Она пекла крошечные медовые коврижки и прятала их в кармане фартука, чтобы угощать маленькую Фрею, когда та не могла уснуть. А потом... потом её нашли мёртвой в своей каморке. Просто не проснулась однажды утром. Фрея плакала три дня.

Третий вопрос был самым страшным.

«Я боюсь, что он меня разлюбит, тётя. Я боюсь, что я недостаточно хороша для него. Но я не могу без него жить».

Глупая, наивная девочка, которая променяла родную кровь на красивую улыбку и обещание счастья.

Я сидела за столом, и чужие слёзы жгли глаза. Слезы Фреи. Или уже мои? Я перестала понимать, где кончается она и начинаюсь я.

— Госпожа? — тихо позвала Грета. — Вам плохо?

Я покачала головой. Встала, подошла к окну. Лина возилась на расстеленном одеяле, пытаясь поймать солнечный зайчик. Кот лежал рядом, положив голову на лапы, и лениво жмурился.

Посмотрела на него внимательнее.

Он изменился. Я не замечала этого раньше, потому что видела его каждый день. Но сейчас, в солнечном свете, стало очевидно: шерсть у него больше не была тусклой и взъерошенной. Она лоснилась, переливалась медью и золотом. Глаза, прежде мутноватые, сияли яркой, прозрачной зеленью. Он двигался иначе — легко, упруго, будто сбросил несколько лет.

Он выглядел моложе. Намного моложе, чем полгода назад.

— Странно, — сказала я вслух.

— Что, госпожа? — Грета подняла голову от шитья.

— Кот. Ты не замечала? Он словно помолодел.

Грета посмотрела на рыжего, прищурилась.

— Ну... — протянула она неуверенно. — Сытый просто. И мыши тут жирные.

Я покачала головой. Нет, дело было не в мышах. Но объяснения у меня не было. Отложила эту мысль, как и многое другое, что не вписывалось в привычную картину мира.

Вопросы тёти жгли внутри. Я должна была ответить. Но тогда тётя Астрид не простит Вольдемару эту ложь и попытку убийства. Она поднимет свой род, пойдёт на княжеский дом Герхардов...

И что будет с нами? С Линой? С Гретой и Митькой? На моих руках будет кровь. Вряд ли это хорошее начало жизни в этом мире.

А если промолчать? Остаться здесь, в тишине, никому не нужными, забытыми? Лина вырастет в глуши, будет играть с деревянными ложками, ловить рыбу в реке, собирать грибы... и никогда не узнает, что такое балы, дворцы, тонкие ткани и разговоры об искусстве.

Она дочь князя. Пусть даже отец её — мразь, но кровь не вода. У неё есть право на место в этом мире. На имя. На будущее.

Я смотрела, как она тянет ручки к коту, как тот снисходительно позволяет себя тискать, и понимала: я не имею права решать за неё. Когда она вырастет, пусть выбирает сама. Но сейчас я должна дать ей этот выбор.

Нужно хорошо подумать и решить. Сердце Фреи ещё болело из-за мужа. Часть меня всё ещё его любила. Но с каждым днём всё меньше.

Настоящая я вообще не понимала за что можно было полюбить этого мерзавца. А нежная, молоденькая Фрея пропала с первого взгляда, с первого касания.

Лето вступило в свои права.

 Настоящее, тёплое, с долгими светлыми вечерами и густым ароматом трав. В один из таких дней мы с Гретой сидели на завалинке и смотрели на огород, который остался от прежних хозяев. Он зарос полынью и лебедой, но где-то под сорняками ещё угадывались ровные ряды.

— А давай засадим огород сами? — предложила я.

Грета удивилась.

— Овощи? Госпожа, я не умею. Я ведь родилась и работала в доме, а не в деревне.

— Я тоже не умею, — честно призналась я. — Но не боги горшки обжигают. Научимся.

На следующее утро мы пошли в деревню, ту самую, где когда-то купили Митьку. Взяли у баб семян — репы, моркови, лука, капусты. Бабы смотрели на нас с сомнением, но семена дали. Бесплатно. Сказали: «Посадите, милые, авось взойдёт».

Мы вернулись и принялись за дело.

Земля оказалась тяжёлой, глинистой, с камнями. Лопата у нас была одна, старая, с погнутым штыком. Грета копала, я разбивала комья граблями. Митька, когда возвращался из леса с дровами, помогал таскать камни. Руки у нас быстро покрылись мозолями, спины болели, но мы не сдавались.

Через неделю у нас было четыре кривоватые грядки. Мы посадили семена, полили водой из колодца и сели ждать.

Лина ползала рядом в старой рубашонке, совала пальцы в землю и радостно гугукала. Кот сидел на крыльце и смотрел на нас с таким видом, будто мы занимались полной ерундой.

Дни тянулись медленно. Мы поливали грядки каждое утро и каждый вечер, дождей почти не было. Я начала сомневаться: а вдруг не взойдёт? Вдруг мы всё делали не так?

И вот однажды утром Грета выскочила на крыльцо с диким криком.

— Госпожа! Госпожа, идите скорее!

Я выбежала, чуть не споткнувшись о кота. Грета стояла над грядками и показывала пальцем вниз.

Там, из тёмной земли, пробивались крошечные зелёные ростки. Тонкие, слабые, но живые.

— Получилось, — выдохнула я. — Грета, получилось!

Мы обнялись прямо там, посреди огорода, и расхохотались. Лина, увидев наше веселье, захлопала в ладоши и заверещала. Кот спрыгнул с крыльца, подошёл к грядке, обнюхал росток и чихнул.

— И ты туда же, — засмеялась я. — Не мешай.

Вечером мы сидели за столом и ели похлёбку с сушёными грибами, но всё время поглядывали в окно. Там, в сгущающихся сумерках, зеленели наши ростки.

— Вырастут, — уверенно сказала Грета. — Мы их выходим.

Я кивнула. И впервые почувствовала себя счастливой в этом неприветливом мире.

Лина заснула в своей колыбели. Кот свернулся рядом с ней клубком. Я смотрела на дочку. Её голова почти упиралась в колыбель. Как же быстро она растёт! Просто невероятно.

Хотя дети всегда растут слишком быстро.