13

Огород рос не по дням, а по часам.

Сначала это были просто робкие зелёные пёрышки, которые мы с Гретой оберегали. А потом, словно по волшебству, грядки взорвались буйной, сочной зеленью. Репа выкинула широкие листья, морковь распушилась кружевной ботвой, лук стоял ровными рядами, как солдатики на смотре.

Я приходила сюда каждое утро. Садилась на траву и просто смотрела. Солнце поднималось над лесом, роса блестела на листьях, пахло тёплой землёй и мятой. Хорошо было так, что сердце замирало.

Лина тянула ручки к зелени, пыталась схватить травинку и тащила её в рот. Я отнимала, она возмущённо гудела. Кот сидел на меже между грядками, щурился на солнце и иногда, утомлённый бездельем, валился набок и засыпал прямо там, среди овощей.

Грета смеялась: «Сторож! Мыши теперь в огород побоятся сунуться».

А мыши и правда не совались. То ли кот старался, то ли просто удача была на нашей стороне.

— Госпожа, — позвала как-то Грета, возвращаясь из леса с полным лукошком. — Красница пошла! Кустищами целыми! Митька там ещё сидит, собирает, боится отходить, чтоб место не заняли.

Я заглянула в лукошко. Ягоды были мелкими, тёмно-красными, с сизым налётом. Пахли лесом и солнцем.

— Это брусника? — спросила я, припоминая названия из прошлой жизни.

— Красница, — поправила Грета. — Из неё варенье знатное, только сахару много надо. А если без сахара — мочить можно, в бочках. На зиму хорошо идёт с мясом.

Я кивнула. С сахаром у нас было небогато, но мочить — это мы умели. В погребе нашлись старые дубовые кадушки, Митька их выпарил, выскоблил — теперь стояли, ждали дела.

Сезон пошёл.

Грета с Митькой теперь пропадали в лесу с утра до вечера. Возвращались усталые, исцарапанные ветками, но довольные. Красница сменялась черницей, черница — княженикой, которую местные звали «поленикой», а потом пошла голубика — крупная, сладкая, с сизым восковым налётом.

Я сушила ягоды на чердаке, расстилая их тонким слоем на чистой холстине. Варила варенье в медном тазу, который нашла в кухонных завалах. Грета смотрела на это действо с благоговейным ужасом — здесь сахар был роскошью, варенье варили только по большим праздникам.

— Много сахару-то, госпожа, — вздыхала она, глядя, как я сыплю в таз белый песок.

— Не жалко, — отвечала я. — Зима долгая, болеть никто не хочет?

Мы варили и закрывали. Варенье густело, пузырилось, брызгало рубиновыми каплями. Пахло так, что слюнки текли. Лина, сидя в своей колыбели, тянула ручки к плите и требовательно говорила «дай-дай».

Я макала палец в пенки и давала ей облизать. Она закатывала глазки от удовольствия.

Грибы пошли чуть позже. Маслята, подберёзовики, крепкие белые с коричневыми шляпками. Митька приносил их полными корзинами, высыпал на крыльцо, и мы с Гретой чистили, резали, сушили на нитках, развешивая под потолком в кухне.

К осени наша кладовая наполнилась до самого верха. Сушёные грибы в холщовых мешках, связки трав под потолком, ягоды в берестяных туесках, варенье в глиняных горшках. Приятно было смотреть на это богатство. Спокойно.

Но была у меня и своя забота.

В прошлую зиму, страшную и холодную, никто из нас не болел. Ни разу. Ни я, ни Лина, ни Грета с Митькой. Удача? Просто повезло? Я не знала. Но рисковать второй раз не хотела. Лекарства здесь заменяли травы. Значит, нужно было собирать их.

Всю весну и лето я изучала найденный фолиант с описанием и зарисовками растений. Заучивала наизусть что для чего использовалось. Но всё равно не уверенно шла в лес.

Я взяла корзину, нож, привязала Лину платком к себе за спину и отправилась в лес.

Лина любила такие походы. Она сидела у меня за спиной, вертела головой, хватала меня за волосы и радостно лопотала что-то на своём, младенческом языке. Кот увязался следом. Он бежал впереди, останавливался, оглядывался, будто проверял, не отстаём ли, и снова нырял в папоротники.

Я искала травы по приметам, которые вычитала в книге. Вот это кажется зверобой — от ста болезней, это ромашка — живот успокоит, это тысячелистник — раны заживляет.

Зверобой я нашла на опушке. Жёлтые цветы горели на солнце, как маленькие свечки. Я срезала верхушки, сложила в корзину.

Потом попалась ромашка — не та, аптечная, а полевая, с крупными белыми лепестками. Тоже годится.

Мята росла у ручья — целые заросли, пахла так, что голова кружилась. Я наломала целый пучок, для чая.

В глубине подлеска, под старыми елями, нашла валериану. Узловатые корни, пахнущие так, что кот прибежал и долго крутился рядом, принюхиваясь.

— Тебе зачем? — засмеялась я. — Ты и так спишь по двадцать часов в сутки.

Он обиженно фыркнул и уселся на пенёк, демонстративно отвернувшись. Далеко от дома я старалась не отходить, помня встречу с волком в прошлый раз.

Я собирала и думала. Мысли крутились вокруг одного — письма.

Оно лежало в шкатулке, под замком. Уже три недели. Написано, запечатано, ждёт. Но я не могла его отправить.

Каждое утро я говорила себе: сегодня. Каждый вечер откладывала на завтра.

Слишком многое стояло на кону.

Вольдемар узнает, что я жива. И тогда он пошлёт не одного слугу с дубиной, а целый отряд. Или яд. Или подосланного убийцу. Вариантов у него много, он князь, у него власть и деньги.

А если промолчать? Остаться здесь, в тени, никому не нужной забытой княгиней?

Лина вырастет в глуши. Будет собирать ягоды, ловить рыбу, выйдет замуж за местного парня, нарожает детей и состарится здесь, даже не узнав, что могло бы быть по-другому. Без имени. Без титула. Без права на что-то большее.

Я смотрела на неё. Она спала у меня за спиной, пригревшись, уткнувшись носом в платок. Тёмные ресницы, пухлые щёчки, маленький кулачок у рта.

Имею ли право решать за неё? Лишать её выбора, который есть у каждого человека? Или, наоборот, защитить любой ценой, пусть даже ценой её будущего?

Мысли путались. Я не знала правильного ответа.

Лес вокруг стоял тихий, светлый. Пятна солнца лежали на мху, на папоротниках, на стволах сосен. Птицы перекликались где-то высоко. Пахло смолой, нагретой хвоей и грибами.

Я остановилась у старого дуба, перевела дух. И вдруг почувствовала.

Взгляд.

Чужой, тяжёлый, он упёрся мне в спину между лопаток. Так явственно, что я даже вздрогнула. Волосы на затылке зашевелились.

Я резко обернулась.

Лес стоял пустой. Тени, солнечные пятна, тишина. Никого.

— Кто здесь? — спросила я громко, и голос мой прозвучал глухо, нелепо в этой звенящей тишине.

Никто не ответил.

Кот, сидевший на пеньке, поднял голову, насторожил уши. Посмотрел вглубь леса. Его зелёные глаза сузились, ноздри затрепетали. Он явно что-то чуял.

— Что там? — спросила я шёпотом.

Кот молчал. Он смотрел в лес долго, напряжённо. Потом зевнул, демонстративно отвернулся и принялся вылизывать лапу.

Я выдохнула. Показалось. Наверное.

Но осадок остался. Весь обратный путь я то и дело оглядывалась. Лес молчал. Только ветер шумел в кронах.

Вечером мы сидели на крыльце. Грета перебирала ягоды, Митька точил нож. Я пила чай с мятой и смотрела, как солнце садится за лес.

— Мить, — позвала я. — Ты в лесу никого чужого не встречал?

Он поднял на меня удивлённые глаза.

— Чужого? Нет, госпожа. Зверьё только. А что?

— Да так, — я покачала головой. — Показалось.

Он кивнул и вернулся к своему ножу. А я смотрела на лес, темнеющий за огородом, и думала: не показалось.

Кто-то там был. Кто-то смотрел на меня.

Я допила чай и ушла в дом. Лина уже спала в своей колыбели. Кот лежал рядом, охраняя. Я легла на свою перину, прикрыла глаза, но уснуть долго не могла.

В окно светила луна. Где-то в лесу ухнула сова. И мне всё чудилось, что в темноте, за стеклом, мелькает чья-то тень.