14

Осень пришла в Альмир неожиданно. Ещё вчера солнце пекло немилосердно, а сегодня небо затянуло серой мутью, и ветер потянул с севера холодом, сыростью, запахом прелой листвы.

Я стояла на крыльце, кутаясь в платок, и смотрела на лес. Листья на берёзах уже пожелтели, кое-где проглядывала багряная рябина. Скоро зима. А на душе было так же муторно, как на небе.

Письмо тёте Астрид жгло карман. Я перечитывала его каждую ночь, ворочалась, не спала, а утром прятала обратно в шкатулку.

Но в это утро я приняла решение.

— Митька, — позвала я, когда он вышел из сарая с охапкой дров. — Соберись в дорогу. Поедешь на почтовую станцию.

Паренёк отнёс дрова Грете, вернулся ко мне в своих стареньких ботинках и потрёпанном кожухе. Вид у парня был жалкий. Он рос и кожух стал ему мал.

Нужно перешить ему куртку из найденных вещей. И сапоги купить. Денег у нас не было. Но я подобрала то, что можно продать у кузнеца в деревне.

Митька взял конверт бережно, как величайшую драгоценность. Спрятал за пазуху, прижал рукой. Глаза у него стали серьёзными, почти взрослыми.

— К вечеру вернусь, госпожа. Не сомневайтесь.

— Возьми нашу лошадь. И еды. — Я сунула ему свёрток с лепёшкой, сыром и вареньем. — Не геройствуй, если что — сразу назад.

Он кивнул, вскочил на клячу и уехал. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом дороги.

Грета подошла сзади, встала рядом.

— Отправили, госпожа?

— Отправила.

— И что теперь?

Я покачала головой.

— Теперь ждать.

День тянулся медленно. Я занималась делами, но мысли всё время возвращались к Митьке. Дорога дальняя, лошадь старая, а он ещё ребёнок. В Долгом дороги развезло после дождей, в уездный город ехать часа три, если не больше.

К вечеру небо затянуло окончательно, и хлынул ливень. Настоящий, осенний, с ледяными струями и порывистым ветром. Я стояла у окна и смотрела, как потоки воды заливают двор, как гнутся деревья в саду.

— Госпожа, идите от окна, простудитесь, — позвала Грета. — Митька, может, в Долгом переждёт у знакомых, утром вернётся.

Я кивнула, но тревога не отпускала.

Ночью я не спала. Прислушивалась к ветру, к стуку дождя по крыше. Лина спала спокойно, кот свернулся у неё в ногах. А я ворочалась и думала о Митьке. О том, как он там, один, под этим ледяным дождём.

Он вернулся утром.

Я услышала стук копыт и выскочила на крыльцо, накинув платок. Митька слез с лошади, пошатнулся, схватился за седло. Лицо у него было белое, губы синие, с волос ручьями текла вода.

— Отправил, госпожа, — простучал он зубами. — Сказали, через две недели дойдёт.

— Дурак ты, — выдохнула я, подхватывая его под руку. — В такую погоду ехать! Почему не переждал грозу? Живо в дом! Грета разжигай печь!

Мы затащили его в комнату, стащили мокрую одежду, укутали в одеяла. Он дрожал так, что зуб на зуб не попадал, пытался улыбаться, но улыбка выходила кривой.

— Ничего, госпожа, я крепкий, — прошептал он и закрыл глаза.

К вечеру у него начался жар.

Я сидела рядом, меняла тряпки на лбу, поила отваром ромашки и липового цвета. Он метался, бормотал что-то бессвязное, звал мать. Грета плакала в углу, укачивая Лину. Малышка чувствовала наше напряжение и капризничала, не хотела засыпать.

— Тише, тише, — шептала я, прижимая ладонь к груди мальчика. — Всё будет хорошо.

Ночью стало совсем плохо.

Митька горел. Градусника у меня не было, но по ощущениям температура за сорок. Он хрипел, кашель разрывал грудь, дыхание стало частым, поверхностным.

— Госпожа, он умрёт? — спросила Грета шёпотом, и в её глазах стоял такой ужас, что у меня сердце оборвалось.

— Не умрёт, — отрезала я жёстче, чем чувствовала. — Не дам.

Я поила его отваром коры ивы — там есть что-то вроде природного жаропонижающего. Растирала грудь барсучьим жиром, который удалось добыть весной.

Ничего не помогало.

Он метался в бреду, скидывал одеяло, звал кого-то. Иногда вскрикивал: «Не надо! Я не воровал!». Я держала его за руку, гладила по голове, шептала что-то успокаивающее. Бесполезно.

Грета уснула под утро, обессилев от слёз, прижав к себе Лину. Я осталась одна.

Сидела на табурете рядом с лежанкой, смотрела на Митьку. Осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, горячечный румянец. Такой молодой. Ещё ребёнок.

И вдруг меня накрыло. Той самой, знакомой уже волной отчаяния, когда мир сжимается до одной точки, до одного человека, который может умереть прямо сейчас, и ты ничего не можешь сделать.

Я вцепилась в край лежанки, впилась ногтями в дерево, чтобы не закричать. Слёзы потекли сами, горячие, злые.

— Помогите же кто-нибудь, — зашептала я в пустоту. — Ну пожалуйста. Он же совсем мальчишка. Он ни в чём не виноват. Он просто хочет жить. Я не могу, не могу его потерять.

В комнате было тихо. Только трещала свеча в подсвечнике да хрипел Митька.

На постель прыгнул кот.

Я и не заметила, как он появился. Рыжая тень метнулась из темноты, и вот он уже сидел в ногах у Митьки, свернувшись пушистым клубком. Его зелёные глаза светились в полумраке, как два фонарика.

Он посмотрел на меня. Долго, пристально, не мигая. И в этом взгляде было что-то такое… не кошачье. Словно он понимал всё. Словно знал что-то, чего не знала я.

Вспомнились сказки о котах, которые лечат.

— Помоги ему, — прошептала я, сама не веря в то, что говорю. — Пожалуйста. Если ты можешь… помоги.

Кот моргнул. Медленно, важно. Потянулся, перебрался ближе к груди Митьки и лёг, прижавшись к его боку. Закрыл глаза.

Я сидела и смотрела.

Минута. Две. Десять.

Митька заворочался, вздохнул глубоко, без хрипа. Повернулся на бок, подложил ладонь под щёку. Дыхание выровнялось, стало спокойным, ровным.

Я протянула руку, коснулась его лба. Он был горячим, но не обжигающим, как час назад. Жар спадал.

— Не может быть, — выдохнула я.

Кот приоткрыл один глаз, глянул на меня с ленивым превосходством и снова закрыл.

Я откинулась на спинку стула. Сердце колотилось где-то в горле. Что это было? Совпадение? Мои отвары наконец подействовали? Или…

Я посмотрела на кота. Он спал, разомлев, прижавшись к мальчишке. Обычный рыжий котяра, каких полно в любой деревне. Но я-то помнила, как он изменился за этот год. Как помолодел, как залоснилась его шерсть.

— Кто ты? — прошептала я.

Кот не ответил. Только шевельнул ухом и замурлыкал громче.

Утром Митька открыл глаза. Ясные, осмысленные, без поволоки.

— Госпожа? — просипел он. — Пить.

Я поднесла кружку с отваром. Он выпил жадно, облизнул пересохшие губы.

— Как ты? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нормально, — удивился он. — Только слабый чего-то. А что случилось?

— Ты чуть не умер, вот что, — сказала я и отвернулась, чтобы он не видел моих глаз.

Грета, проснувшаяся и заставшая эту картину, сначала замерла, а потом бросилась к нам.

— Митька! Живой! — она повисла у него на шее, чуть не сбив с постели.

— Э, ты чего? — растерялся он, но по лицу расплылась счастливая улыбка.

Кот, разбуженный суетой, спрыгнул на пол, потянулся и важно вышел за дверь. Даже не оглянулся.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри поселилось что-то новое. Странное, необъяснимое. Чудо? Или просто удача? Я не знала.

Митька поправлялся быстро. Через три дня он уже ковылял по комнате, ворчал, что его заставляют пить противные отвары, и просил мяса.

— Обойдёшься, — строго говорила я, но втайне радовалась.

Всё обошлось. Он жив. Мы все живы.

А письмо ушло. И теперь оставалось только ждать.

Неделя прошла в хлопотах. Надо было заканчивать с огородом, собирать последние овощи, сушить травы, готовиться к зиме. Но я всё время ловила себя на том, что смотрю в сторону леса.

Митька был ещё слаб, поэтому сети пришлось проверять самой.

 Я взяла корзину, надела старые сапоги и пошла к реке. Лина осталась с Гретой. Утро было прохладным, туман стелился над водой, пахло тиной и прелыми листьями.

Сети я ставила вместе с Митькой, запомнила места. Раньше было не до них. Рыбы там скорее всего уже нет. Но сами сети забрать надо. Подошла к заводи, разулась, заткнула платье за пояс. Вода была ледяной, ноги сразу онемели, но я стиснула зубы и шагнула глубже.

Первая сеть шла туго. Я тянула, и она тяжелела с каждым рывком. Неужели не пустая? Я уже видела в мутной воде серебристые бока рыб. Ещё немного, ещё чуть-чуть…

Сделала шаг назад, чтобы упереться в дно. Нога скользнула по камню.

Я не успела сгруппироваться. Просто в одно мгновение потеряла равновесие и рухнула в воду спиной назад.

Холод обжёг, сковал дыхание. Вода залепила уши, нос, рот. Я барахталась, пытаясь понять, где верх, где низ. Ноги не находили дна, руки хватали пустоту.

Сети опутали меня, тянули вниз.

Я вынырнула на секунду, глотнула воздуха и снова ушла под воду. Течение тащило, крутило, било о камни.

«Лина, — пронеслось в голове. — Лина останется одна».

Я забилась сильнее, рванулась, но сети держали крепко. Лёгкие жгло, не хватало воздуха.