3

Мысль о том, чтобы выйти, показалась мне безумием. Карета хоть и тряская, но всё же защита.

Встреча с неизвестным «господином», который «хорошо знаком» с моей покойной матерью - это риск.

Страх зашевелился холодным червяком в животе. А если он друг Вольдемара? Или, что хуже, Эммили? Прислан убедиться, что «всё идёт по плану»? Или просто любопытствующий аристократ, чья помощь может обернуться ещё большей бедой?

Моё нынешнее положение — ненужная жена, сосланная в дальнее поместье — делало меня уязвимой для любого, кто пожелал бы воспользоваться ситуацией.

Но какой у меня был выбор? Лежать тут и ждать, пока Ханс решит, что мы достаточно ослабли, чтобы «нечаянно» заблудиться в лесу или умереть от лихорадки? Или попытаться зацепиться за этот странный шанс, пусть он и выглядит как тонкий лед над глубокой водой.

Я посмотрела на корзину. Малышка тихо похныкивала. И это решило всё.

— Грета, — позвала я, когда девушка, красная от холода и смущения, вернулась с ведром воды. — Помоги мне встать. И… принеси ребёнка. Я возьму её с собой.

Грета широко раскрыла глаза.

— Ваша светлость, но там же… мужчины… в таверну… с ребёнком?..

— Именно с ребёнком, — отрезала я, уже понимая свою мысль.

Малышку в компании соглядатая и возможного убийцы я точно не оставлю. Грете тоже доверия нет. Что если я вернусь, а малышки уже не будет? Где мне её потом искать?

А ещё... Кто станет нападать на только что родившую мать с младенцем? Только абсолютное чудовище. И я ещё не была готова поверить, что все вокруг здесь — чудовища.

Стоя на земле, я едва не упала. Ноги, не слушались, дрожали. Холодный ветер пробирал до костей сквозь тонкое дорожное платье. Я крепче прижала к себе корзину с ребёнком, который Грета передала мне с дрожащими руками.

Я шла на чистой силе воли. На природном упрямстве, ведь сил у меня не было.

Ханс, чистивший копыто одной из кляч, смотрел на нас с немым, злобным выражением. Незнакомец, передавший приглашение, стоял рядом, его лицо оставалось вежливо-непроницаемым.

Таверна «Сломанное Колесо» оказалась тёмной, пропахшей дымом, пивом и потом низкого сословия. В дальнем углу, у самого камина, где пылали поленья, за грубым деревянным столом сидел тот самый мужчина.

Он был старше, чем показалось издали. Лет под пятьдесят. Лицо с живыми, пронзительными глазами и жёсткой линией рта было испещрено морщинами, но не от старости, а от привычной гримасы отвращения.

Его одежда, тёмный дорожный костюм и добротный плащ, говорили о достатке, но без вычурности. Рядом на скамье лежала шляпа с неброским, но качественным узором.

Он поднялся при моём приближении. Его взгляд быстро, оценивающе скользнул по мне, от лица до ног, задержался на корзине в моих руках, и в его глазах мелькнуло нечто — то ли сочувствие, то ли досадливое понимание.

— Княжна, — произнёс он, и его голос был низким, спокойным, лишённым слащавости или подобострастия. — Граф Ивар фон Лерхайм. Позвольте выразить свои соболезнования. О кончине вашей матери я узнал лишь по возвращении из дальних поездок.

Я молча кивнула, опускаясь на предложенную скамью у огня. Тепло от камина было блаженным, оно обжигало окоченевшую кожу. Я вытащила малышку, прижала к себе ребёнка, стараясь не выглядеть совсем уж потерянной.

— Благодарю вас, граф, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы были знакомы с мамой?

— Это было очень давно. – с горечью сказал он, подзывая подавальщицу. – Она была очень умной и красивой женщиной.

В его тоне звучала неподдельное, сдержанное уважение. И что-то ещё…

Я кивнула, не зная, что ему сказать. Память возвращалась волнами, с каждый раз отзываясь жгучей болью в голове.

Лерхайм слегка наклонил голову.

— Я слышал… о ваших обстоятельствах. И о вашем путешествии. В Альмир, если не ошибаюсь? Суровое место для такой… хрупкой ноши, — он кивнул на ребёнка.

Тут я поняла. Он всё знает. Или догадывается. Он видел тухлую карету, одного грубого слугу, одну перепуганную служанку и едва живую роженицу. Картина была красноречивее любых слов.

Отчаяние подкатило к горлу. Может, он сможет помочь? Настоящая помощь, а не просто вежливая беседа у камина.

— Граф, — начала я, понизив голос почти до шёпота, чтобы не слышали любопытные уши из соседних столов. — Меня… нас… везут туда не для исцеления. Мой муж… у него другие планы. Мне нужно, чтобы кто-то предупредил мою тётю, леди Астрид Рунгерд. Она в столице. Если бы она знала…

Я умолкла, увидев, как его лицо омрачилось. Он медленно покачал головой.

— Княжна, то, что вы просите, невозможно. И не потому, что я не сочувствую вашему положению.

Он отпил из своей кружки, собираясь с мыслями.

— Между вашей тёткой и… некоторыми придворными кругами, к которым я вынужден себя причислять, существует давний и глубокий конфликт. Политический. Она считает, что наш совет слишком мягок к соседям с востока. Мы считаем её позицию безрассудно воинственной. Если я отправлю к ней весточку о вас, это будет воспринято не как помощь племяннице, а как попытка манипуляции, шпионажа или провокации. Она, скорее всего, верить не станет, решит, что это ловушка. Или, что хуже, поверит и начнёт действовать, что приведёт к ещё большему хаосу и, возможно, ускорит… реализацию тех планов, которых вы боитесь.

Мир вокруг меня снова поплыл. Не от слабости. От безысходности. Последняя соломинка, за которую я ухватилась, оказалась иллюзией. Конфликт. Интриги. Я была всего лишь пешкой на доске.

— Значит, вы ничего не можете сделать? — прошептала я, и в голосе прозвучала горечь, которой я не пыталась скрыть.

Граф Лерхайм посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не могу вступить в открытое противостояние с вашим мужем, князем Вольдемаром. Это будет расценено как вмешательство в дела другого княжеского дома. Будет война. — Он помедлил. — Но я могу дать вам инструменты, чтобы выжить. Чтобы выиграть время.

Он наклонился под стол и вытащил небольшой, но плотный кошель из толстой кожи, положив его на стол между нами со глухим стуком монет.

— Это не милостыня. Скажем, оплата за информацию о состоянии дорог на севере, которую вы, как путешественница, невольно собрали, — сказал он сухо, отводя возможные возражения. — На эти деньги купите в ближайшей деревне тёплые одежды для себя и ребёнка, добротные дорожные припасы: сухари, копчёное мясо, сыр, крупу. Не берите ничего у вашего слуги. Купите сами, или через служанку, если сами не сможете.

Потом его рука снова исчезла под плащом и появилась, держа что-то длинное, завёрнутое в грубую холстину. Он положил это рядом с кошельком и медленно развернул.

На столе лежал нож. Не украшенный, не парадный. Простой, с деревянной, потемневшей от времени рукоятью и широким, чуть изогнутым клинком длиной в мою ладонь с пальцами. Он выглядел старым, испытанным, заточенным до бритвенной остроты.

— Это, — сказал Лерхайм, и его голос стал тише, но твёрже, — тоже не подарок. Это орудие. Для чистки дичины, нарезки хлеба, заточки веток для укрытия. И, если крайняя нужда припрет… для защиты. Научитесь его держать. Не для красоты. Концом к угрозе. Колоть, а не махать. И помните: лучшая самозащита — это не попасть в ситуацию, где он понадобится. Но если попали… не колеблясь.

Я смотрела на нож, словно загипнотизированная. Оружие. В моих руках, которые последний раз держали разве что кухонный нож для овощей. Он лежал на столе, холодный и тяжёлый, воплощение всего ужаса и всей надежды одновременно.

— Почему? — выдохнула я, поднимая на него глаза. — Почему вы это делаете?

Граф откинулся на спинку скамьи, его лицо в тени.

— Ваша мать однажды спасла мне жизнь. Не думая о политике или выгоде. Просто потому, что это было правильно. Я не могу сделать то же самое для вас напрямую. Но я могу дать вам шанс спасти себя саму. Возможно, это и есть правильный поступок.

Он встал.

— Наше общение не должно привлекать лишнего внимания. Я уезжаю. Вы возвращаетесь в свою карету. Потратьте деньги с умом. И прячьте нож. Чтобы никто, даже служанка, его не видел.

Он кивнул мне, взял шляпу и, не оглядываясь, вышел из таверны. Я осталась одна у огня, с тёплым комочком у груди, кошельком, полным звонких монет, и холодной сталью, лежащей на грубом дереве стола.

Первым делом спрятала нож под юбку, привязав к бедру куском тесьмы, оторванной от нижней рубашки. Он давил, холодил кожу, но его присутствие было странно успокаивающим.

Ничего покупать на постоялом дворе я не стала. Чтобы не вызывать подозрений у слуги. Нужно всё хорошо обдумать и понять, что вообще делать дальше.

Даже если я куплю еду и одежду, Ханс просто отберёт у меня всё это.

Я вернулась в осточертевшую карету.

Мы ехали дальше. Дорога стала хуже, лес по сторонам — гуще и темнее. Сумерки сгущались, окрашивая мир в сизые, зловещие тона. Ханс с утра обещал «без остановок до ночлега», но ночлегом, как я начинала понимать, должна была стать не какая-нибудь деревня, а глухомань, где и случиться может что угодно.

И это «что угодно» произошло, когда солнце уже скрылось за гребнями тёмных елей.

Карета затормозила, снаружи послышалось громкое, неистовое ржание лошадей и проклятие Ханса.

Шаги. Скрип отворяемой дверцы. В проёме, на фоне почти уже ночного леса, стоял Ханс. А его лице была каменная маска решимости. В руке он держал не кнут, а короткую, утолщённую к концу дубину.

— Выходи, княжна, — сказал он безэмоционально. — Привал.

Ложь была настолько топорной, что даже Грета, вылезшая вслед за ним с испуганным лицом, поняла её. Она метнула на меня панический взгляд.

Ледяной покой, странный и незнакомый, спустился на меня. Время как будто замедлилось. Я почувствовала холод металла у бедра. Слова Лерхайма прозвучали в ушах: «Если крайняя нужда припрет… Не колеблясь».

Я медленно, с тем видом полной слабости, который у меня теперь получался сам собой, поднялась. Ребёнка оставила в корзине, ухватилась за косяк двери, шагнула вниз, на влажную, утоптанную колеёй землю.

— Где… привал? — пробормотала я, нарочито оглядываясь по сторонам.

Это был лесной тупик. Дорога здесь, судя по всему, и заканчивалась, упираясь в завал из бурелома. Ханс завёл нас в ловушку.

— Вот он, — скрипуче сказал он и сделал шаг ко мне, поднимая дубину. Его глаза были пусты. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только работа. Грязная, но оплаченная работа.

Я отшатнулась, споткнулась о корень и упала на колени, инстинктивно прикрывая голову руками. Дубинка со свистом взметнулась в воздух.

Если я сейчас же ничего не сделаю, то следующим в списке будет малышка!

Помощь пришла откуда её не ждала. Грета с диким криком толкнула Ханса в спину, у неё не было сил, чтобы справиться со взрослым мужиком. Но её пример меня вдохновил. Если даже девчонка борется, то почему я застыла на месте?

И тут из моего горла вырвался не крик, а низкое, хриплое рычание, которое я сама не узнала. Моя рука, словно сама по себе, рванулась под юбку, нащупала деревянную рукоять.

Я рванулась вперёд, навстречу его движению, и с диким, отчаянным усилием толкнулась вперёд.

Раздался не крик, а хриплый, удивлённый выдох. Дубинка пролетела в сантиметрах от моего виска, тяжело шлёпнувшись о землю. Ханс закачался, его глаза округлились от непонимания. Он посмотрел вниз, на рукоять ножа, торчащую из его бока, потом на меня.

— Тварь… — прошипел он и рухнул вперёд, как подкошенный.

Я отползла, давясь сухими, беззвучными рыданиями, всё ещё сжимая в окровавленной руке нож, который я вытащила.

Схватила Грету, потащила за карету, чтобы не видеть происходящего.

- Ты знаешь куда нужно ехать? – чужим, холодным голосом спросила я у служанки.

Она испуганно замотала головой. А в чаще на три голоса завыли волки.