4

Ночь была бесконечной.

Мы затащили Ханса подальше от дороги, в кусты. Я не могла смотреть на него. Мои руки все еще тряслись. В них будто навсегда впился холод рукояти ножа. Я вытерла клинок о мокрый мох, но ощущение крови на коже не проходило.

Лошади, почуяв волков, ржали и били копытами. Грета, дрожа как осиновый лист, помогла мне отстегнуть их от кареты и привязать покрепче к ближайшим соснам. Без седла и упряжи они хотя бы могли отбиваться.

— Они нас съедят, — шептала Грета, вглядываясь в черную чащу. Оттуда доносилось хриплый лай волчьей стаи.

— Не съедят, — ответила я уверенно. — Они боятся огня. Нужно развести костер.

Но разводить костер не из чего. Вокруг сырой валежник, пахнущий гнилью. Мы с Гретой обшарили карету. Нашли старое одеяло, пару пустых мешков и мою дорожную сумку. Еды не было. Только пустая бутыль из-под молока.

 Мы залезли в карету и заперлись изнутри. Я прижала к себе дочку. Она плакала тихо, жалобно. Молока у меня не было. Оно так и не пришло после родов. От безысходности я смочила уголок одеяла водой из баклажки и дала ей пососать. Она смолкла, уткнувшись личиком в мокрую ткань.

Грета сидела напротив, обняв колени. Она смотрела в одну точку. Ее глаза были пусты.

— Вы его убили, — прошептала она.

— Он хотел убить нас, — ответила я. Мой голос прозвучал чужим и плоским. — И тебя тоже. Ты думаешь, он оставил бы свидетеля?

Она молчала. Снаружи завыл ветер. Волки ответили ему протяжным, голодным воем. Лошади забились и заржали еще громче.

— Я его толкнула, — сказала Грета вдруг. — Я... я не думала. Просто увидела, как он замахивается на вас... и все.

Я посмотрела на нее. На эту испуганную девочку, которая нашла в себе силы толкнуть взрослого мужчину.

— Ты спасла мне жизнь, Грета. Спасибо.

Она кивнула, сглотнув комок в горле. Потом тихо спросила:

— Что теперь будет? Он... господин Ханс... он мертв?

— Не знаю, — честно ответила я. Я не хотела подходить и проверять. Мне было все равно. Жив он или нет — он больше не представлял угрозы. Другая угроза выла в лесу, и с ней нужно было как-то дожить до утра.

Мы молчали. Я качала дочку. Грета сидела, прислушиваясь к каждому шороху. Временами мы обе вздрагивали, когда особенно близко слышался волчий вой.

Я думала о ноже. О том, как легко он вошел в тело. О том, что я сделала. Я не чувствовала ни ужаса, ни раскаяния. Только ледяную пустоту и острое, ясное понимание: так будет всегда. Здесь, в этом мире, чтобы выжить, нужно быть готовой ударить первой. Или второй. Но обязательно ударить.

Постепенно волки стихли. Наверное, ушли искать добычу подальше от лошадиных копыт. Лошади успокоились. В лесу воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру.

Усталость, тяжелая и липкая, накатила на меня. Глаза слипались. Я видела, как Грета тоже клевала носом, сидя на своей скамье.

— Спи, — сказала я ей. — Я подежурю.

Она качнула головой, пытаясь стряхнуть дремоту, но через минуту ее дыхание стало ровным и глубоким. Я сидела, прислушиваясь к ночи, и качала дочку.

Мои мысли были мутными.

Я вспоминала свою прошлую жизнь. Квартиру в хрущевке, работу в колл-центре, одинокие вечера перед телевизором. Как далеко все это теперь. Как будто не со мной было.

Потом я вспомнила графа Лерхайма. Его спокойный, твердый взгляд. Он дал мне шанс. И я им воспользовалась. По-своему.

Дочка зашевелилась. Я снова смочила одеяло. Она пососала и снова заснула. Я смотрела на ее крошечное личико в сумраке. У нее были светлые, почти белые ресницы. Как у Фреи. Как у той, чье тело я заняла.

«Я нас вытащу, — мысленно повторила я свое обещание. — Я обещаю».

Но как? Мы в лесу, без еды, с одной испуганной служанкой и двумя лошадьми. Куда ехать? В Альмир? Но что нас там ждет?

Мысли путались. Голова тяжелела. Я боролась со сном, но он победил. Я не заметила, как глаза закрылись.

Меня разбудил птичий щебет. Свет пробивался сквозь зарешеченное окошко.

Я резко села. Все тело ныло. Дочка тихо похныкивала. Грета спала, свернувшись калачиком на скамье.

Я осторожно выглянула в окошко. Лес стоял в утренней дымке. Лошади, привязанные к соснам, мирно щипали мокрую траву. Никаких волков.

Я вздохнула с облегчением и разбудила Грету. Она проснулась с испуганным вскриком, но, увидев меня, успокоилась.

— Утро, — сказала я. — Нужно решать, что делать.

Мы выбрались из кареты. Воздух был холодным и свежим. Я подошла к тому месту, куда оттащили Ханса. Его там не было. Только помятая трава и темное пятно на земле. Значит, он ушел. Или его утащили. Неважно. Его больше нет.

Я осмотрела лошадей. Это были заморенные клячи, но на своих ногах они стояли твердо. Карета цела. Мы могли ехать.

— Грета, — сказала я, когда мы закончили. — Нам нужно поговорить.

Она посмотрела на меня большими глазами.

— Ты спасла меня вчера. Ты могла бы стоять в стороне. Но ты вмешалась. Почему?

Она опустила взгляд, переминаясь с ноги на ногу.

— Он... он был плохой, — тихо проговорила она. — Еще в замке я видела, как он смотрел на вас. Как на вещь. И в дороге... он говорил, что по приезде в Альмир мне тоже не жить. Что я слишком много знаю.

Меня будто обожгло. Значит, я была права. Никаких свидетелей.

— Значит, ты понимаешь, что назад дороги нет, — сказала я. — В замок тебя не примут. Князь тебя убьёт. Как и меня.

Она кивнула, и по ее щекам покатились слезы.

— Я не знаю, что делать, ваша светлость. У меня никого нет. Родители умерли. Меня взяли в замок из милости...

— Хватит, — мягко прервала я ее. — Не плачь. Слезами делу не поможешь. Я задам тебе один вопрос, и отвечай честно. Готова ли ты служить мне? Верой и правдой. Не как княгине, которой ты должна подчиняться. А как... как хозяйке. Которая будет тебя защищать и кормить. И которой ты будешь помогать. Вместе мы, возможно, выживем. По отдельности — нет.

Грета вытерла лицо рукавом, подняла на меня влажные глаза. В них читалась не детская решимость.

— Я готова, ваша светлость. Я буду служить вам. До конца.

— Хорошо, — кивнула я. — Тогда первое правило: хватит называть меня светлостью. Зовите меня просто госпожой Фреей. Второе: мы вместе. Ты — не служанка. Ты — моя правая рука. Понятно?

Она кивнула, и тень улыбки тронула ее губы.

— Понятно, госпожа Фрея.

— Отлично. Теперь нам нужно выбраться на тракт и ехать в Альмир. Другого выхода у нас нет.

Мы запрягли лошадей. Это было нелегко — ни я, ни Грета не знали, как это делается. Но мы справились, вспоминая, как это делал Ханс. Карета скрипнула и тронулась с места. Мы выехали из лесного тупика и поехали на ощупь, ориентируясь по мху на деревьях и слабому просвету в чаще.

Через пару часов мы выехали на узкую, но наезженную дорогу. Это был тракт. Мы повернули на север. Туда, где, по воспоминаниям Фреи, должно было быть поместье Альмир.

Ехали медленно. Лошади устали. Мы с Гретой молчали, прислушиваясь к звукам леса. Я держала дочку на руках. Она все время спала. Это беспокоило меня. Она была слишком тихой.

К полудню мы увидели дымок. Потом из-за деревьев показались крыши. Деревушка. Небольшая, бедная. Несколько изб, хлев, колодец с журавлем.

Мы остановились на окраине. Я отдала дочку Грете.

— Останься здесь. Не выходи из кареты. Если что — кричи.

Я вышла. Мне нужна была еда. Молоко для ребенка. Хлеб. Что угодно.

Деревня встретила меня настороженной тишиной. У колодца стояли две женщины в потертых платьях. Они перестали болтать, увидев меня. Их взгляды скользнули по моему дорожному платью, которое было грязным и помятым, но все еще выдавало знатную особу.

Я направилась к ним, но тут с другой стороны деревни раздался крик. Гневный, мужской.

— Вор! Щенок паршивый! Я тебе руки-ноги переломаю!

Мы с женщинами обернулись. На деревенской улице, у покосившегося сарая, стоял здоровенный мужик в замасленном кожухе. Он держал за шиворот мальчишку лет двенадцати. Мальчик был худой, как щепка, в рваной рубахе и портках. Лицо его было бледным от страха. В руках он сжимал краюху черного хлеба.

— Я не воровал, дядя Трофим! — визгливо кричал мальчик. — Это моя краюха! Я ее вчера заработал!

— Врешь, гаденыш! — рявкнул мужик и вырвал хлеб. — Ты у меня из амбара стащил! Я тебя сейчас выпорю до полусмерти, чтобы другим неповадно было!

Он швырнул мальчишку на землю и снял с пояса толстый, сыромятный хлыст. Собралась толпа. Мужики, бабы, ребятня. Все смотрели с мрачным любопытством. Никто не собирался заступаться.

Мальчик поднялся на локти, его глаза бегали по толпе, ища спасения. Их взгляд упал на меня. На мою непривычную для этих мест фигуру.

Что-то дрогнуло во мне. В этом мальчишке я увидела себя. Такое же отчаяние. Такая же беспомощность.

Я не думала. Я просто пошла вперед.

— Остановитесь! — сказала я громко.

Толпа замерла. Мужик с хлыстом обернулся, нахмурившись.

— Ты чё, барыня? Не твое дело.

— Я сделаю его своим делом, — ответила я, подходя ближе. Я старалась держаться прямо, хоть ноги и подкашивались. — Что он сделал?

— Хлеб стащил! — буркнул мужик. — Из моего амбара!

— Это неправда! — закричал мальчик с земли. — Я вчера дрова для него колол! Он обещал краюху! А сегодня говорит — не было ничего! Я взял свое!

Я посмотрела на мужика. На его красное, заплывшее лицо. На хлыст в его руке. Он не собирался слушать.

— Сколько стоит эта краюха? — спросила я.

Мужик ухмыльнулся.

— А вам-то зачем?

 — Я спрашиваю: сколько? — повторила я, и в моем голосе зазвучали стальные нотки, которые я сама от себя не ожидала.

Он пожал плечами.

— Медяк. Но дело не в цене, барыня. Дело в принципе. Вора нужно наказывать.

Я открыла кошелек и вытащила мелкую серебряную монету. Ее хватило бы на десяток таких краюх.

— Вот. За хлеб. Отпустите его.

Мужик с жадностью посмотрел на монету, потом на мальчишку. Плюнул.

— Ладно. Забирайте свою дрянь. — Он схватил монету и сунул ее за пазуху. — Только чтобы я его больше здесь не видел!

Он развернулся и ушел, толкаясь сквозь толпу. Народ стал расходиться, бросая на меня косые взгляды.

Я подошла к мальчику. Он все еще сидел на земле, смотря на меня широко раскрытыми глазами.

— Вставай, — сказала я. — Как тебя зовут?

— Митька, — прошептал он, поднимаясь. Он был худой, но жилистый. Глаза умные, острые.

— Ты здесь один, Митька?

Он кивнул, опустив голову.

— Мамка померла зимой. Отца не было. Дядя Трофим приютил, да только кормить не кормит, а работу всякую гонит.

Я посмотрела на эту деревушку. На покосившиеся избы, на безнадежные лица. Здесь ему не выжить.

У меня в голове созрел план. Безумный, рискованный. Но других вариантов не было.

— Хочешь уехать отсюда? — спросила я.

Он резко поднял на меня глаза.

— Куда?

— Со мной. У меня поместье на севере. Работы будет много. Ничего не обещаю. Сама не знаю, что там. Но обижать не буду.

Он смотрел на меня, оценивая. Потом спросил:

— А вы кто будете?

— Я — госпожа Фрея. А там, в карете, моя служанка Грета и моя дочка. Решай быстро.

 Он еще секунду колебался, потом резко кивнул.

— Пойду. Только вещей у меня нет.

— И не нужно, — сказала я. – Только сначала нужно в лавку. Припасов купить и тёплой одежды. Знаешь, где можно всё это приобрести?

Мальчишка кивнул и быстро повёл меня к лавке. Видно было – ему и самому оставаться в этой деревне не хочется. Гордый. Нищий, голодный, ободранный пацан, но унижение для него самое страшное наказание.

Знала я таких. Тяжело ему в жизни и мне с ним тяжело будет, но оставить его на растерзание тут я тоже не могла.

Я купила всё, что было нужно. Часть Грета подсказала. Ещё в карете. Часть Митька надоумил. Остальное сама.

К карете вернулись через час. Первым делом я отдала молоко Грете, чтобы накормить ребёнка. Потом сама переоделась. Тело всё ещё болело после тяжёлых родов.

Интересно, сколько времени с них прошло? Уже дней пять, наверное.

-- Садись на облучок. Поехали.

Мы вернулись к карете. Грета с удивлением смотрела на нового попутчика, но ничего не спросила. Митька ловко вскочил на козлы и взял вожжи. Оказалось, он умеет управлять лошадьми — помогал дяде Трофиму возить сено.

Мы тронулись, оставляя деревню позади. Я смотрела на спину Митьки, на его всклокоченные волосы. Я только что купила мальчика за серебряную монету. Как вещь. Но в этом мире, похоже, так и было принято. И по крайней мере теперь у меня был еще один человек, который, возможно, станет мне верен. И который умеет обращаться с лошадьми.

-- Митя, а ты знаешь что-нибудь про поместье Альмир? – спросила я на привале. – Сколько туда ехать?

Он почесал грязную макушку. Сплюнул на траву, подражая взрослым мужикам.

-- Два дня. Может три. – он поморщился, глядя на блоху в своей руке. М-да, работы предстоит много – А зачем вам туда? Имение же разрушено. Жить там нельзя.