5

Новость я приняла стойко. Если выбора всё равно нет, бесполезно горевать.

Либо мы едем в Альмир и стараемся устроиться там. Либо прямиком к моему муженьку, а потом в могилу.

Мы ехали еще двое суток. Дорога была плохой, карету кидало из стороны в сторону. Малышка, которую я назвала Линой, просыпалась и плакала. Ей было неудобно, голодно и страшно. Мне было ее жалко до боли в груди.

Но я не могла плакать. Потому что кроме Лины на меня смотрели еще двое подопечных.

Грета старалась быть полезной. Она качала Лину, когда я не могла. Делила скудный ужин — сухой хлеб и сыр, купленный в прошлой деревне. Она смотрела на меня с тихим доверием, и от этого становилось еще страшнее.

Митька молча сидел на козлах и правил лошадьми. Он был как дикий звереныш — настороженный, готовый в любой момент убежать. Но он оставался. Потому что другого выбора у него не было. А еще потому, что я дала ему хлеба. Настоящего, целую краюху. Он ел ее медленно, бережно, крошка за крошкой. И я видела, как в его глазах тает лед.

А еще была я. Тело, которое я носила, было слабым и непослушным. Оно болело после родов. Каждая кочка на дороге отзывалась тупой болью внизу живота. Кружилась голова. Руки дрожали от слабости.

Но это были не главные проблемы. Главная была — в чистоте. Вернее, в ее полном отсутствии.

После родов нужно было соблюдать гигиену. Но как это сделать в дороге? У нас не было ни тёплой воды, ни полотенец, ни сменного белья. Я чувствовала себя грязной, липкой. Это не только неприятно. Это было опасно. В этом мире, без антибиотиков, любая инфекция могла стать смертельной.

Я думала об этом всю первую ночь в дороге. Мы остановились на опушке леса. Грета уснула сразу. Митька устроился под каретой, завернувшись в старый кожух. А я сидела и смотрела на свой подол, испачканный в дорожной грязи и в крови.

И тут я вспомнила. Вспомнила не из своих знаний, а из знаний Фреи. В ее детстве была старая нянька, которая рассказывала сказки. В одной из них девушка, заблудившаяся в лесу, использовала мох. Мох-сфагнум. Он впитывает влагу, его использовали вместо бинтов. И еще — он обладал чем-то вроде целебных свойств. Не давал заводиться гнили.

Это было дико. Негигиенично по меркам моего старого мира. Но здесь, сейчас, это была единственная идея.

На следующей остановке, когда мы заехали в чащу, чтобы набрать воды из ручья, я осторожно спустилась с кареты. Ноги подкосились, но я удержалась.

— Грета, помоги мне собрать вот этот мох, — сказала я, показывая на мягкие зеленые подушки у корней сосен. — Тот, что светлее и рыхлее.

Грета смотрела на меня как на сумасшедшую.

— Зачем он вам, госпожа?

— Для чистоты, — коротко ответила я. — Собирай.

Мы набрали целую сумку. Мох был мягким, почти шелковистым. Пах лесом и сыростью. Потом, когда мы снова тронулись в путь, я задрала юбки и осторожно приложила пучок мха к телу. Он был холодным и влажным. Неприятно. Но через некоторое время стало легче.

Я объяснила Грете, что так можно ухаживать за собой в дороге. Она слушала, широко раскрыв глаза, потом кивнула.

— Бабушка моя так делала, — сказала она вдруг. — После того как родила. Говорила, мох от лихорадки бережет.

Значит, я угадала. В этом мире так делали. Просто знатная дама вроде Фреи об этом знала только со слов няньки.

Это открытие немного успокоило меня. Значит, я не сошла с ума. Значит, я начинаю понимать правила этого мира.

К концу вторых суток мы подъехали к последней деревне перед Альмиром. Она называлась Долгое. Была чуть больше предыдущей, но такая же бедная. Дым из труб висел низко, будто не хотел покидать это унылое место.

Мы остановились на окраине. У меня в кошельке еще оставались деньги от графа. Их было мало, но хватило бы на самое необходимое.

— Митька, оставайся с лошадьми, — сказала я. — Грета, пойдем со мной. Ребенка возьмем.

Мы вошли в деревню. На нас снова смотрели. Но на этот раз взгляды были не только настороженными. В них читалась жадность. Чужие, с каретой, хоть и потрепанной, — значит, деньги есть.

Я пошла прямо к самой большой избе, у которой висела вывеска с плохо нарисованным ковшом. Похоже, это была и лавка, и кабак.

Внутри пахло дегтем, квасом и немытыми телами. За грубым прилавком стоял толстый мужик с лысой головой и хитрыми глазками.

— Чего надо, барыня? — спросил он, оценивающе оглядев меня.

Я выложила ему список того, что прикинула в уме.

— Муку. Не меньше мешка. Овсяную крупу. Соль. Сухари, если есть. Сыр. Шерстяные одеяла — шесть. Свечи сальные, десяток. Огниво. И еще... — я сделала паузу. — Молоко есть? Свежее?

Мужик хмыкнул.

— Молоко есть. Но дорого. Корова зимой мало дает.

— Мне нужно каждый день. Надолго, — сказала я. — Или... козу продадите? Молочную?

Он задумался, почесав щетину на щеке.

— Коза есть у Мирона. Старая, но доит пока. Он продаст, если цена устроит.

— Ведите к нему.

Мы пошли за ним через всю деревню. За нами тянулась вереница любопытных ребятишек. Мирон оказался хмурым стариком с кривыми ногами. Его коза была тощей, серой, с умными глазами. Но когда он ее подоил, молоко оказалось густым и жирным.

Я поторговалась. Отдала за козу почти последние серебряные монеты. Но у меня не было выбора. Лине нужно было есть. А мое молоко так и не пришло.

Потом мы вернулись в лавку и закупили все остальное. Мужик заломил цены, но я стояла на своем. В конце концов он сдался, видя, что я не отступлю.

Мы вынесли мешок муки, крупу, свернутые одеяла. Митька помог все погрузить на карету. Козу привязали сзади на длинной веревке. Она шла покорно, только изредка блеяла.

— Теперь у нас есть все, чтобы продержаться первую неделю, — сказала я, оглядывая наше имущество. Оно умещалось в углу кареты, но казалось несметным богатством.

Мы поехали дальше. Дорога пошла в гору. Лес редел, вместо сосен появились корявые ели и голые скалы. Воздух стал еще холоднее. Мы двигались к северу. К Альмиру.

Я сидела в карете и смотрела на спящую Лину. Она прижалась к груди, ее дыхание было ровным. Теперь у нее есть молоко. А у нас есть еда и теплые одеяла. Мы выживем. Мы должны выжить.

Грета молчала. Она смотрела в окно, и я видела, как ее лицо напряглось.

— Что-то не так? — спросила я.

— Мы уже почти на месте, госпожа, — тихо ответила она. — Поместье... оно за следующим поворотом.

Я выглянула в окно. Дорога шла вдоль обрыва. Внизу шумела река. Небо было свинцово-серым. Казалось, вот-вот пойдет снег.

Карета медленно въехала на плоскую вершину холма. И перед нами открылась панорама.

Я замерла.

Это было поместье Альмир. Или то, что от него осталось.

Большой каменный дом стоял на краю пропасти. Когда-то он, должно быть, выглядел величественно. Сейчас он напоминал мертвого великана. Часть крыши обрушилась, открывая черные дыры чердаков. Окна были выбиты, из некоторых торчали обломки ставней. Стены оплетал густой плющ, который уже не украшал, а душил здание, словно пытаясь стянуть его в обрыв.

Рядом стояли полуразрушенные хозпостройки — конюшня с покосившейся крышей, сарай с провалившейся стеной. Дальше виднелся сад, но это были не ухоженные деревья, а дикие заросли, сплетенные в непроходимую чащу.

Вокруг царила мертвая тишина. Только ветер выл в разбитых окнах и свистел в щелях.

— Вот... наш новый дом, — прошептала Грета. В ее голосе не было радости. Только ужас.

Я вышла из кареты. Холодный ветер сразу обжег лицо. Я подошла к краю двора и смотрела на дом. Внутри все было темно. Ни огня, ни дыма из трубы. Ни единого признака жизни.

Митька подошел ко мне. Он смотрел на дом, потом на меня.

— Здесь жить? — спросил он просто.

— Да, — ответила я. — Здесь.

И в этот момент я поняла всю глубину своего безумия. Я привезла сюда ребенка, подростка и девушку. В дом без крыши, без окон, без тепла. Накануне зимы.

Но назад дороги не было. Только вперед. В эти холодные, темные стены.

— Разгружаем карету, — сказала я, поворачиваясь к ним. Голос мой звучал твердо, хотя внутри все сжалось в комок. — Ищем комнату, где целее всего крыша. Разводим огонь. Нам нужно успеть до темноты.

Мы принялись за работу. Митька пошел осматривать постройки. Грета взяла Лину и понесла ее в дом, стараясь укрыть от ветра. Я пошла за ними.

Внутри пахло плесенью, пылью и холодом. Пол в прихожей провалился в нескольких местах. С потолка свисали обрывки когда-то дорогих обоев. Везде валялся мусор — обломки мебели, битая посуда, сухие листья.

Дверь со скрипом захлопнулась за нашими спинами, над головой загрохотало.