6

Я даже присела, опасаясь, что это дом упадает нам на головы. Но ошиблась. Раздался ещё один раскат и я поняла – нас ждёт шторм.

В глубине дома мы нашли небольшую комнату. Возможно, это была когда-то кладовая. Ее стены были целыми, а крыша почти не текла. Окно было маленьким и высоким, но стекло в нем уцелело.

— Здесь, — сказала я. — Грета, принеси одеяла. Митька, ищи дрова. Сухие, какие сможешь найти.

Мы работали молча, словно боялись нарушить тишину этого места. Митька принес охапку поленьев из развалившейся кухни. Я развела огонь в камине, который оказался в углу. Пламя сначала коптило, потом разгорелось, отбрасывая дрожащие тени на стены.

К вечеру мы обустроили наш угол. Постелили одеяла на пол. Разложили припасы. Привязали козу в сенях, где был навес. Лошадей загнали в ту часть конюшни, где еще держалась крыша.

Мы сидели у огня и ели первую горячую еду — овсяную кашу на воде. Она была безвкусной, но теплой. Лина наконец-то наелась козьего молока и заснула у меня на руках.

Я смотрела на огонь и думала. Думала о том, сколько всего нужно сделать. Заделать дыры в крыше. Найти воду. Заготовить дров на зиму. Починить печь...

Список был бесконечным. А силы — на исходе.

— Завтра начнем, — сказала я вслух. — Сначала крыша над этой комнатой. Потом окна. Потом...

Мы легли спать. Вернее, упали от усталости на наши одеяла, разложенные у самой стены, подальше от возможных сквозняков. Грета устроилась рядом со мной, прижавшись спиной к холодным камням. Митька забрался на старый сундук в углу, завернулся в свой кожух и почти сразу засопел.

Я не могла уснуть. Тело ныло, каждый мускул кричал о перенапряжении. Но хуже была голова. В ней крутились бесконечные списки дел: крыша, дрова, еда, вода. Страх за Лину. Страх за этих по сути детей. Хотя они и считались взрослыми в этом мире.

Я лежала и слушала звуки дома. Он жил своей странной жизнью. Деревянные балки тихонько поскрипывали, словно вздыхали под тяжестью лет. Ветер гулял по пустым коридорам, завывая в щелях, как в флейте с дырочками. Где-то далеко, на втором этаже, что-то с мягким стуком упало

Я смотрела на потолок, на дрожащие тени от почти догоревшего камина. Мысленно возвращалась в свою старую жизнь.

В теплую однокомнатную квартиру, там пахло печеньем, мерцал экрана телевизора. Это казалось теперь не просто другим миром. Это казалось сладкой, невозможной сказкой.

Я закрыла глаза. Надо было спать. Завтра нужны силы.

И я провалилась в тяжелый, беспокойный сон, где это я падала с четвертого этажа, но вместо асфальта внизу меня ждали холодные камни Альмира.

Меня разбудил крик.

Не человеческий. Дикий, протяжный, полный такой тоски и ярости, что волосы на голове зашевелились. Он прозвучал прямо над нами, где-то на втором этаже, и раскатился эхом по пустым залам.

Я вскочила, сердце колотилось где-то в горле. В темноте, освещаемой лишь тлеющими углями, я видела, как метнулась и села Грета. Ее глаза были огромными от ужаса.

— Что это? — прошептала она, и ее голос сорвался.

Митька тоже вскочил с сундука. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел в темный дверной проем. Он пытался казаться спокойным, но я видела, как дрожит его нижняя губа.

Крик повторился. Теперь он доносился из другого конца дома. Казалось, что это не один голос, а несколько. Они сливались в жуткий хор — визгливый, полный боли.

— Призраки, — прошептала Грета, и ее лицо побелело даже в полутьме. — Это они. Те, кто умер здесь. Они не могут найти покой. Я слышала истории… про это поместье. Говорили, здесь творились ужасные вещи.

Митька шмыгнул носом. Он выпрямил спину.

— Чего бояться? — сказал он сиплым от сна голосом. — Духи они и есть духи. Не трогают, если их не трогать.

Но он не убедил даже себя. Его глаза бегали по темным углам.

В этот момент Лина, разбуженная криками и нашим шепотом, зашевелилась в своей корзине, а потом залилась тихим, жалобным плачем. Этот звук разбавлял ночную жуть и делал ее невыносимой.

Паника, черная и липкая, попыталась подняться изнутри. Затопить разум. Кричать. Бежать. Но бежать некуда. Только в ночь, в лес, к волкам.

Я глубоко вдохнула. Пахло пылью, холодным камнем и дымом. Сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль была острой, реальной. Она вернула меня в тело. В эту комнату. Я была здесь главной. Значит, должна действовать.

— Грета, — сказала я тверже, чем чувствовала. — Успокой малышку. Возьми ее, покачай. Митька.

 Он вздрогнул и повернулся ко мне.

— Успокой Грету. Расскажи ей… расскажи ей что-нибудь. Про свою деревню. Про что угодно. Только чтобы она не слушала эти звуки.

Он кивнул, сглотнув. Подошел к Грете, которая уже взяла на руки Лину и безуспешно пыталась ее укачать.

— Э, Грета, — начал он неуверенно. — У нас в деревне одна бабка тоже привидения видела. Так она их…

Я не стала слушать. Подошла к камину, раздула угли и зажгла одну из наших сальных свечей. Пламя задергалось, отбрасывая прыгающие тени на стены, и на миг стало еще страшнее. Свеча в моей руке дрожала. Я обхватила ее пальцами плотнее, чувствуя, как воск чуть теплится.

— Я осмотрю дом, — сказала я, больше для себя. — Сидите здесь. Не выходите.

Шагнула за порог нашей кладовой-спальни в черный проём коридора. Свет свечи отбрасывал крошечный, ненадежный круг. За его пределами царила непроглядная тьма. Воздух был ледяным. Каждый шаг отдавался гулким эхом по пустому дому.

Крики стихли. Но тишина, которая воцарилась, была еще хуже. Она была напряженной, выжидающей.

Я шла медленно, прижимаясь спиной к стене. Под ногами хрустел мусор — щепки, обломки штукатурки, сухие листья. Я всматривалась в темноту, ожидая увидеть пару горящих глаз, бледный силуэт… ничего. Только груды хлама, очертания разрушенной мебели, похожие на спящих зверей.

Я подошла к основанию большой лестницы, которая вела на второй этаж. Ее перила давно сгнили, несколько ступеней отсутствовали. Я подняла свечу выше, пытаясь разглядеть верхнюю площадку. Там было черно.

И тут раздался новый звук. Не крик. Короткий, яростный, шипящий визг. Прямо над моей головой.

Я аж присела, едва не уронив свечу. Сердце застучало. И тогда я увидела его.

На площадке лестницы, сидел кот. Огромный, матерый, рыжий кот с рваным ухом и дикими зелеными глазами. Он выгнул спину и снова зашипел на меня, показывая желтые клыки. А потом открыл пасть и издал тот самый многострадальный, воющий крик, от которого у нас кровь стыла в жилах.

Облегчение хлынуло на меня такой волной, что у меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене и засмеялась. Тихим, срывающимся, истеричным смехом.

Призраки. Духи. Проклятие Альмира.

Это всего лишь огромный рыжий кот, застрявший в развалинах и оравший от голода и злости.

— Вот и все твои привидения, Грета, — прошептала я в пустоту, вытирая внезапно навернувшиеся слезы.

Кот, увидев, что я не нападаю, перестал шипеть. Он внимательно, с высоты, разглядывал меня и мою свечу. Потом небрежно лизнул лапу.

Я вздохнула и решила подняться немного, чтобы рассмотреть его получше и понять, как он тут оказался. Свечу я подняла еще выше, обходя провалы в ступенях.

И тогда свет упал на стену рядом с лестничной площадкой. Туда, где когда-то, должно быть, висели портреты предков. Сейчас там болталась только одна рама, криво прибитая. Полотно внутри было темным, покрытым паутиной и пылью. Но лица еще можно было разглядеть.

Я подошла ближе, заслоняя свечу рукой от сквозняка.

На портрете было двое мальчиков. Лет десяти и семи, не больше. Они стояли рядом в богатых, но неудобных нарядах, с серьезными лицами.

Младший был красив, как ангел. Светлые, почти белые кудри, большие голубые глаза, тонкие, правильные черты. Маленькая копия того, кто с холодным взглядом смотрел на новорожденную дочь и отдавал приказы о ее убийстве.

Вольдемар.

Узнать его было легко. В этих глазах уже читалась та же холодная убежденность, то же высокомерие.

Но мой взгляд притянул другой мальчик. Тот, что был старше. Он стоял чуть позади, его рука лежала на плече брата. Он не был красавцем. Лицо уже обещало быть угловатым, с крупным носом и резкими скулами. Темные, непослушные волосы.

И глаза… Глаза были совсем другими. Не голубыми, а какими-то темно-синими, как глубокая ночная вода. И в них не было ни высокомерия, ни холодности. Только усталость. Не детская усталость от долгих тренировок.

Я замерла, вглядываясь в это лицо. Мое сердце, только что успокоившееся, снова забилось, но уже по-другому. Не от страха. От странного, щемящего любопытства.

Кто это? Неужели… брат? Тот самый Севверин, который был на войне, за спиной которого стояла Светлая богиня?

Глаза на портрете, казалось, смотрели прямо на меня. Но это же было невозможно.

 Снизу донесся приглушенный голос Митьки, что-то рассказывающий. А потом звонкий голосок Греты:

-- Прекрати! Так ещё хуже!

Я улыбнулась. Повернулась к коту.

- Ну, пойдём. Покормлю тебя, раз пришёл. – вздохнула я и пошла на звуки разгорающегося спора.