7

Первое утро в Альмире встретило нас ледяным молчанием. Я проснулась от холода. Угли в камине давно погасли, тонкие одеяла не спасали. Лина спала у меня под боком, ее дыхание было ровным и горячим.

Рядом с ней лежал кот. В лучах света он выглядел ещё хуже, чем вчера ночью.

Грета и Митька свернулись в комки, стараясь сохранить тепло.

Я лежала и смотрела в потолок. Тусклый серый свет пробивался через маленькое окно. На душе было пусто и тяжело. Но лежать дольше было нельзя. Каждая минута покоя отнимала тепло и силы.

Я осторожно встала, укутала Лину в свое одеяло и положила ее в корзину. Рыжий кот встал. Потянул переднюю лапу. Одну, потом другую. Встал в стойку и вытянулся во всю длину. Неспешно прошёлся, забрался в корзину к ребёнку. И спрятал мордочку в своём хвосте.

Сначала хотела его пригнать, но оставила. Так малышке будет теплее.

Мои движения разбудили Грету. Она открыла глаза, села и тут же обхватила себя руками.

— Холодно, — просто сказала она, и ее голос дрожал.

— Знаю. Надо действовать. — Я подошла к окну, протерла стекло рукавом. Снаружи лежал густой, молочный туман. Скалы и ели утонули в нем.

Первым делом я развела огонь. Митька принес еще вчерашних поленьев. Пламя ожило, затрещало, и комната наполнилась скупым теплом и светом. Мы собрались у камина, грели окоченевшие руки.

— Сегодня моем нашу комнату, и сами тоже помоемся — объявила я. — Нельзя жить в такой грязи. Грета, ты со мной. Найдем ведро, тряпки. Митя.

Он поднял на меня ожидающий взгляд.

— Собирай хворост, валежник, все, что горит. Бери кобылу, впряги ее в старые оглобли от разваленной телеги. Нам нужны целые горы дров. Скоро ударят морозы, и мы замерзнем здесь за одну ночь, если не подготовимся.

Митька кивнул серьезно. Работа ему была понятна.

-- В лесу много сушняка, — сказал он. — Натаскаю.

После скудного завтрака — сухари и кружки с веточками можжевельника — мы разошлись. Митька ушел в туман, ведя за собой нашу тощую клячу. Грета и я остались.

Мы нашли в одном из полуразрушенных чуланов жестяное ведро. Нашли несколько грубых, но крепких тряпок, похожих на остатки мешков. Набрали воду в колодце во дворе, хоть и с трудом. Старый журавль находился в плачевном состоянии. Вода была ледяной и пахла железом.

Мы начали с нашей комнаты. Я, еще слабая, могла только стоять на коленях и оттирать пол у стены. Грета работала активнее. Она вымела горы пыли и паутины, выбросила сгнивший хлам. Мы вытащили на улицу все, что не представляло ценности. Комната оказалась чуть больше, чем казалось в темноте.

Потом мы принялись за стены. Грязь въелась в камень, но мы терли. Вода в ведре быстро становилась черной. Руки у нас замерзли, покраснели, но мы не останавливались. Было странное, почти жестокое удовольствие в этой работе. Мы не просто убирались. Мы отвоевывали у старого дома крошечный кусочек жизни.

К обеду Митька вернулся с первой партией хвороста. Он нагрузил им целую гору на самодельные салазки. Мы похвалили его. Его щеки покраснели от мороза и добрых слов.

После короткого перерыва мы снова взялись за работу. Я отправилась на разведку в другие, менее разрушенные комнаты. Держа перед собой свечу, я шагала через пороги, обходила провалы в полу.

И нашла клад.

В одной из комнат, должно быть детской, стояла колыбель. Не простая деревянная, а резная, с потускневшими посеребренными украшениями. В ней лежал истлевший балдахин, но сами деревянные планки были целыми и крепкими. Сердце у меня екнуло. Лине нужна была своя кроватка, а не корзина на полу.

Рядом, в огромном дубовом сундуке, я нашла перины. Их было три. Они пахли пылью и временем, но наволочки из грубого льна уцелели. Я вытащила их на свет, отряхнула. Наполнитель был епонятно какой, возможно, пух или шерсть. Но они были тяжелыми и теплыми.

А еще были стулья. Простые, но крепкие. Маленький овальный стол с одной шатающейся ножкой. И в буфете с разбитыми стеклами — кухонная утварь. Чугунный котелок с толстым дном. Деревянные миски и ложки, почерневшие от времени, но целые. Несколько жестяных кружек.

Я повала Грету, и мы вдвоем затащили находки в нашу комнату. Каждый предмет был победой. Каждый делал наше существование здесь чуть более простым, чуть менее диким.

К вечеру комната преобразилась. Пол был относительно чист. У стены стояла колыбель, я застелила ее одним из своих платков.

Рядом громоздились две перины — одна для меня с Линой, другая для Греты. Третью я отложила для Митьки. У камина стоял наш стол и два стула. На столе лежали миски и ложки. В камине потрескивали сухие дрова.

Мы сидели за столом и ели похлебку из овсяной крупы и кусочков солонины. Она была горячей и сытной. Митька, уставший, но довольный, хвастался, что нашел целую поленницу полузасыпанных, но сухих дров у дальнего сарая.

Я смотрела на них — на Грету, осторожно кормящую Лину из рожка, на Митьку, который жадно хлебал свою порцию. На стены, которые уже не казались такими враждебными. Впервые за много дней во мне шевельнулось что-то похожее на надежду. Маленькую, робкую. Мы смогли это. Мы обустроили угол. Мы прожили этот день.

А вечером я втёрла в волосы Митьки масло, купленное в деревне. Завернула голову в ненужную холстину и заставила так сидеть целый час. Он пытался сопротивляться, но я быстро ему объяснила, что нам живность не нужна.

Он ещё побурчал и смирился.

В небольшом тазу мы с Гретой впервые искупали малышку. Почистили мех, на котором она лежала. Перестирали все пелёнки. Не просто сполоснули, а хорошо выстирали с золой.

Кое-как по очереди помылись сами. И без сил повалились спать.

Так прошла неделя.

Каждый день был битвой. Мы просыпались на рассвете.

Митька шел за дровами или пытался чинить то, что можно было починить — укреплял расшатанную дверь, забивал досками самые зияющие дыры в стенах нашей комнаты.

Я и Грета продолжали наводить порядок. Мы отыскали еще одеял, несколько потрепанных, но целых простыней. Нашли даже старый, высохший кусок мыла — роскошь невероятная.

Мы вымыли нашу комнату до скрипа. Расставили утварь по полкам, которые сами же сколотили из обломков. Лина теперь спала в своей колыбели, и я впервые за долгое время могла вытянуться во весь рост на своей перине.

Но с каждым днем наше продовольствие таяло. Мы экономили, но мука в мешке опустилась опасно низко. Крупа заканчивалась. Сыр съели. Остались только сухари, да и тех было на пару дней. Коза доилась, но все молоко уходило на ребёнка.

 Я считала припасы вечером седьмого дня, сидя у жаровни. Цифры были безрадостными. Еды осталось дня на три. Потом — голод.

Паника, знакомая и липкая, снова подползла к горлу. Мы выиграли битву с холодом и грязью, но проигрывали войну с голодом. Что делать? Идти в ту же деревню? Но денег почти не осталось. Их нужно беречь.

Можно было пытаться ловить рыбу в реке внизу. Но у нас не было снастей. Да и осень, вода ледяная.

Можно было собирать грибы в лесу. Но я почти не разбиралась в местных, а ошибиться означало отравить всех.

Мысли кружились, как осенние листья, не находя решения. Я смотрела на спящую Лину, на ее пухлые щечки. Она поправилась за неделю на козьем молоке. Несмотря на обстановку, окрепла.

Кот постоянно ошивался рядом с малышкой. Ложился с ней в люльку, смотрел как она спит. Уходил только ловить мышей, но быстро возвращался.

Вот и сейчас он повернул ко мне свою наглую рыжую морду и довольно зевнул, демонстрируя свои острые зубы.

Грета что-то шила, чиня свой порванный плащ. Митька точил на камне старый нож, который нашел в сарае — тупой и ржавый, но он гордился им. Они доверяли мне. Они ждали, что я найду выход.

А я не знала как это сделать.

Я вышла из комнаты, чтобы подышать. Ночь была ясной и морозной.

Нужно было думать, как дикарь. Как животное, которое хочет жить. Завтра с утра — в лес. Смотреть, искать, пробовать. А еще…

Я вспомнила про дальние постройки. Про тот сарай, где Митька нашел дрова. Там могло остаться что-то еще. Старые запасы. Заброшенный погреб. Надо было обыскать все, каждый угол.

Возможно удастся что-то найти.