8

Сети нашли на чердаке, в старом сундуке, заваленном лохмотьями. Сундук пах плесенью и пылью. Митька вытащил их с осторожностью, будто это были паутины какого-нибудь огромного паука.

Комок мотков и поплавков, перепутанных в один большой, тугой узел не внушал оптимизма. Он растерянно держал эту груду в руках.

- Что с этим делать? – спросил он, в его голосе слышалась беспомощность.

Странно, я думала мальчишки бегают рыбачить при любом удобном случае.

- Ты разве не рыбачил? У себя в селе?

Он помотал головой.

- Нет, госпожа. Отец лупил, если я убегал.

Я взяла узел из его рук. Пальцы сами вспомнили жесткое прикосновение мокрого льна, вес свинцовых грузил.

Пахло не чердаком. Пахло рекой, туманом и тиной. Пахло давно ушедшими днями, когда мой первый муж, будил меня затемно.

«Фроська, вставай! Рыба ждать не будет!». Мне не нравилось, когда он так сокращает моё имя. Но с глухим раздражением я научилась мириться.А зря.Я ехала с ним не от скуки, а от желания сохранить наш брак. Мне казалось, рыбалка связывает нас вместе.

Но потом до меня дошло: рыбалку мой муж любил больше, чем меня.

Сначала я просто сидела на берегу, куталась в платок и смотрела, как он, сосредоточенный и молчаливый, возится со своими удочками, наживками, крючками, сетями. Потом стала подавать ему наживки.

Потом он, хмурясь, стал объяснять, как отличить хорошее место для закидки сетей и удочек от плохого. А однажды, когда его срочно вызвали в город, я осталась одна и сама проверила сети. И вытащила трех жирных лещей. Помню, как он потом смеялся, глядя на мой улов.

Эта память пришла внезапно, ярко, как вспышка летней молнии. И тут же потухла, оставив во рту горьковатый привкус.Мы развелись зимой. Со скандалами и делёжкой имущества.

- Надо их распутать, – сказала я Митьке. – Я покажу тебе, как их ставить

Он с недоверием посмотрел, но ничего не сказал. И правда, откуда княжна Фрея могла знать, как пользоваться сетями?

Мы просидели над этим клубком весь вечер. Грета укачивала малышку, а мы с Митькой, при свете сальных свечей, разбирали узлы.

Он был терпеливым учеником. Руки у него сильные, но неловкие, они рвали тонкие нити. Он хмурился, кряхтел, но не бросал.

Потом я объяснила, как вязать порванные ячейки. Показала узел, которому научил меня муж.

- Рыбацкий узел, – сказала я. – Он крепкий и развязаться не должен.

Митька повторял за мной, и его тонкие, подростковые пальцы постепенно обретали сноровку.

На следующее утро мы пошли к реке. Я выбрала место – тихую заводь под старой ольхой, где вода была темной и спокойной. Вместе с Митькой зашли в ледяную воду. Дно было илистым, ноги утопали.От ледяной воды сводило мышцы на ногах. Обжигало кожу. Пальцы не гнулись, но мы упорно продолжали, ведь от этого зависило наше выживание.Я растянула сеть, показывая, как пускать ее вдоль течения, как закреплять колья.

- Рыба должна запутаться, а не упереться в стену, – говорила я, а слова сами лились из какой-то глубокой памяти. – Ставь против ветра. Рыба ветер чует.

Мы поставили две сети. Митька молчал. Я видела как ему тяжело, но он упорно сжимал зубы и продолжал. На его лице было то самое выражение серьезного усердия, которое я уже успела узнать.

Проверять пошли на следующий день. Идти к реке я нервничала, но старалась не показывать этого. Вдруг ничего нет? Вдруг я все забыла, выбрала плохое место? Но когда Митька стал вытаскивать первую сеть, она тяжело заходила у него в руках, заблестела чешуей.

Это был не просто улов. Это было богатство. Пять крупных язей, десяток плотвиц, два налима. В этом участке реки давно никто ничего не ловил. Вот рыба и развелась.Митька вытащил последнюю рыбину и засмеялся. Звонко, по-детски. Я не слышала, чтобы он так смеялся.

- Получилось, госпожа Фрея! Гляди!

Мы несли добычу домой, как самую большую в мире драгоценность. Грета ахнула, увидев полную корзину.

Теперь рыбу нужно было сохранить. Соли мы нашли целый глиняный кувшин на кухонной полке. Соль была крупная, серая, но это было лучше, чем ничего.

С Гретой мы принялись чистить и потрошить рыбу. Кот, наш полосатый страж, крутился под ногами, требуя свою долю – головы и потроха.

Он подобрел и лоснился, шерсть его стала густой и блестящей. Он уже не смотрелся голодным оборвышем, а выглядел важным домовитым хозяином, который милостиво позволяет нам жить под его крышей.

Часть рыбы мы засолили в бочонке. Другую – нанизали на прутья и развесили в специальной пристройке, где гулял сквозной ветер.

Я смотрела на них и думала: это дни. Каждая рыбина – это день, когда мы не будем голодать, если зима окажется лютой и реку скроет толстый лед.

Жизнь вошла в новую колею. Пока я возилась с рыбой, Грета и Митька ходили в лес. Они возвращались с лукошками, полными сизой голубики и рубиновой клюквы. Последний урожай уходящего лета.

Руки и губы у них были вымазаны соком.

Я расстилала чистую холстину на столе и рассыпала ягоды тонким слоем. Сушила их на печи, потом пересыпала в холщовые мешочки. Эти мешочки, вместе с сушеной рыбой и грибами, складывались в погреб. Наша кладовая понемногу наполнялась. Каждая банка, каждый мешок успокаивали перед холодной зимой.

Целый месяц так и прошел – в трудах, в этой спокойной, методичной подготовке к холодам. Мы уставали, но это была хорошая усталость. Малышка росла не по дням, а по часам.

Она уже пыталась переворачивалась на одеяле, раскинутому на полу, и кот бдительно дежурил рядом, оглушительно мяукая, когда дочь приближалась к краю. Иногда она хватала его за хвост, он фыркал, но не шипел и не убегал. Терпел.

Казалось, мы нашли спокойствие. Маленький, хрупкий, но свой мир.

В тот день светило редкое для поздней осени солнце. Воздух был холодным, прозрачным, пахло прелой листвой и первым ледком. Малышка капризничала в доме, и я решила вынести ее на улицу, подышать. Завернула ее потеплее, в овечью шкуру, и вышла во двор.Лес без ухода приблизился к поместью и смешался с садом.Прошлась к краю леса, где росла рябина с яркими, еще не осыпавшимися гроздьями. Хотела сорвать немного – вроде, ягоды от лихорадки помогают.

Я стояла под деревом, одной рукой держа дочь, другой срывая ягоды, и тихо напевала ей. Она успокоилась, смотрела на красные гроздья большими, ясными глазами.

И вдруг я почувствовала за спиной тишину. Ту самую, густую, звенящую тишину, которая падает на лес перед бедой. Птицы замолчали разом.

Я медленно обернулась.

Из-за темного ствола старой ели, в двадцати шагах от нас, вышел волк.

Серый, огромный. Мороз прошелся у меня по коже. Это был не просто волк. Он был размером с годовалого теленка. Вожак.

Шерсть на его загривке стояла дыбом, желтые глаза, холодные и плоские, смотрели прямо на меня. Вернее, через меня. На овечью шкуру в моих руках. На мою дочь.

Он вышел бесшумно, как призрак. Ни одна ветка не хрустнула под его лапой. Он замер, оценивая расстояние. Губы чуть оттянулись, обнажив длинные, желтоватые клыки. Из пасти вырвалось короткое, глухое рычание.

Время остановилось. В голове пульсировала только одна мысль: дом далеко. Кричать бесполезно. Бежать не смогу. Дочь оттягивает руки.

Я прижала ее к себе, почувствовав, как бьется ее маленькое сердечко. Волк сделал первый, осторожный шаг в нашу сторону.