21

— По праву хозяйки этого заброшенного поместья.

Вольдемар стоял напротив, его красивое лицо исказила гримаса гнева. В голубых глазах, которые ещё минуту назад казались ледяными, теперь полыхала ярость. Он не привык к неповиновению. А я, его никчёмная, сосланная в глушь жена, посмела не только прогнать его кухарку, но и заявить свои права без должного уважения.

— Ты забываешь, с кем говоришь! — его голос сорвался на крик, эхом отражаясь от низкого потолка кухни. Грета и Митька, забившиеся в угол, сжались ещё сильнее. Лина, испуганная его криком, захныкала на лавке.

Внутри всё сжалось в тугой узел. Ненависть к этому человеку, поднявшему руку на беззащитную женщину и младенца, затопила меня с головой. Но я не могла позволить себе эту слабость. Не сейчас. Рядом была Лина.

Я поджала губы, делая над собой неимоверное усилие, чтобы голос не дрогнул.

— Вольдемар, сбавь тон, — произнесла я ровно, спокойно, как учительница, делающая замечание расшалившемуся ученику. — Ты пугаешь ребёнка.

Моя спокойная просьба подействовала на него как красная тряпка на быка. Его лицо ещё больше перекосилось от злобы, хотя раньше мне казалось, что больше просто некуда. Он не привык, чтобы ему перечили. Особенно та, кого он считал своей собственностью.

— Я буду разговаривать с тобой таким тоном, каким сочту нужным! — он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла меня. — Это мой дом! Моя земля! Всё, что ты видишь вокруг, принадлежит мне! И ты, — он ткнул в меня пальцем, — ты сама — моя вещь! Моя жена! Моя собственность! И я имею право делать с тобой всё, что захочу!

Он говорил, брызгая слюной, и каждое его слово было как пощёчина. Но я смотрела в его налившиеся кровью глаза и видела лишь труса. Труса, который может только кричать и угрожать женщине.

Никакого уважения к мужуу меня не было.

— Я не собиралась с тобой ругаться, — сказала я, когда он замолчал, чтобы перевести дух. Голос мой был тихим, но в нём звучала сталь. — Все мои действия направлены на благополучие нашей дочери. Я не позволю какому-то наёмному человеку решать, когда и что будет есть мой ребёнок. Это естественно для матери. Если для тебя это не так, то мне жаль.

Я специально использовала слово «наша». Надеялась, что это охладит его пыл, напомнит, что Лина — его кровь. Но это лишь разозлило его ещё больше. Моё спокойствие, моя выдержка, моя уверенность в своей правоте выводили его из себя. Он привык видеть перед собой испуганную, трепещущую Фрею, готовую исполнить любое его желание. Или Фрею с обожанием заглядывающую ему в рот.

А перед ним стояла совсем другая женщина. Незнакомая. Непокорная.

— Молчать! — взревел он, и его рука резко взметнулась вверх, намереваясь отвесить мне тяжёлую оплеуху.

Я не успела ни испугаться, ни зажмуриться. Всё произошло мгновенно.

Рыжая молния метнулась от печи. Кот, всё это время сидевший неподвижно и наблюдавший за сценой горящими глазами, прыгнул. Он вцепился в руку Вольдемара, выпустив когти, и в одно неуловимое движение полоснул его по лицу.

Вольдемар заорал. Не от боли — от неожиданности и унижения. Он отшатнулся, зажимая щёку, на которой росчерком проявилась длинная царапина. Из неё каплями сочилась алая кровь.

Его глаза округлились.

— Тварь! — прошипел он, выхватывая из-за пояса кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете кухни.

Кот не убежал. Он спрыгнул на пол и одним гибким, текучим движением взлетел на скамью, а оттуда — прямо к Лине.

Я действовала на чистом инстинкте. Даже подумать не успела. Рванула ему наперерез, закрывая собой и дочь, и кота, вжавшегося в неё.

— Не смей! — выкрикнула я, сама не узнавая своего голоса. — Не смей трогать их!

Моё тело трясло мелкой дрожью от дикой, животной ненависти и страха. Я слышала его тяжёлое дыхание, чувствовала его близость, этот омерзительный запах его сладкого парфюма. Я ждала удара. Ждала, что лезвие войдёт мне в грудь.

Но удара не последовало.

Тишина затянулась. Я слышала только, как часто и громко колотится моё сердце, как всхлипывает Грета, как Лина тихонько скулит у меня за спиной.

Я медленно подняла глаза.

Вольдемар стоял неподвижно. Кинжал всё ещё был в его руке, но он опустил его. Он смотрел не на меня. Его взгляд, горячечный, почти безумный, был прикован к Лине. Кот, заслоняя её, сидел у неё на коленях, и его зелёные глаза, сузившиеся в щёлочки, не мигая смотрели на князя.

На лице Вольдемара мелькнуло странное выражение. Гнев, смешанный с чем-то другим. Смутным узнаванием.

Он посмотрел на кота, потом на дочь, потом снова на кота, и его перекошенное лицо вдруг расслабилось, обретая новое, пугающее выражение понимания.

— Ах, вот оно что, — прошептал он, и его голос вдруг стал спокойным, липким, как патока. Он медленно убрал кинжал в ножны и выпрямился. Вытащил платок из кармана, промокнул кровь, и на его губах заиграла странная, торжествующая улыбка.

— Княжна, — обратился он ко мне, и в этом обращении прозвучала насмешка. — Наша дочь поедет со мной. В родовое поместье. Там она получит должное воспитание и образование.

Слова упали между нами. Я похолодела, глядя на него.

— Что? — выдохнула я, не веря своим ушам. — Ты не заберёшь её. Она останется со мной. Здесь! В поместье!

— О, да, — Вольдемар покачал головой, и его улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы. — Ты не поедешь. Ты останешься здесь. А вот Лина... Лина поедет со мной. Я окружу её заботой. У неё будет всё самое лучшее. А воспитывать её будет... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — Эммили.

Мир рухнул. Всё, что я построила за этот год, всё, ради чего я боролась. Каждая ночь без сна, каждая мозоль на руках, каждая капля крови, пролитая за это выжженное место, — всё это было не ради меня. Это было ради неё. Ради Лины. И сейчас этот человек, эта тварь в человеческом обличье хотел отнять её у меня.

Я подхватила дочь, прижала её к себе так сильно, что она коротко выдохнула.

— Нет, — прошептала я. — Я её не отдам! Никогда.

Но в глазах Вольдемара не было сомнений. Он не спрашивал моего разрешения. Он приехал не за этим. Он приехал забирать то, что считал своим по праву. А я... я была всего лишь преградой, которую можно сломать.

Я не отдам ему Лину. Никогда.