22

Следующие дни тянулись медленно, как густая смола. Я старалась держаться подальше от Вольдемара и его любовницы. Уходила с Линой в сад, где мы когда-то разбили огород, и сидела там часами, глядя на пожухлую траву и голые ветви яблонь, которые дали хороший урожай.

Лина возилась рядом, сгребала в кучку сухие листья, пыталась поймать запоздалую бабочку. Она была счастлива в своём маленьком мире, не понимая, какая беда нависла над нами.

 Я смотрела на неё и думала.

В тот вечер на кухне я оставила за Вольдемаром последнее слово. Я не стала спорить, не стала кричать, не стала бросаться на него с ножом, хотя мне этого безумно хотелось.

Я промолчала. Потому что видела его глаза. В них была не просто злоба — в них была готовность убить. Убить меня. Убить Грету. Убить Митьку. Если бы мы только дали ему стоящий повод…

Если я попытаюсь бежать с Линой, он догонит. И тогда у него будут все основания. В этом мире дети принадлежат отцам. Закон на стороне князя. Я — всего лишь мать, которая не имеет права увозить дочь без разрешения мужа.

Бегство будет считаться похищением. И тогда он сможет сделать со мной всё, что захочет. Легально. При свидетелях. И никто не скажет ни слова.

Мысль о побеге мучила меня каждую минуту. Я прокручивала в голове варианты, но каждый упирался в стену. У нас была только одна лошадь — та заморенная кляча, на которой мы приехали в Альмир полтора года назад.

Уже тогда она была старой, а теперь и вовсе дряхлой. Я старалась за ней ухаживать, как могла, но скудное питание и тяжёлая работа сделали своё дело. Она похудела, спина её провисла, глаза потускнели.

На такой лошади далеко не уедешь. Вольдемар со своими вороными жеребцами догонит нас через час. И тогда точно убьёт. Не станет ждать, не станет искать предлога. Просто прикончит в лесу и скажет, что мы заблудились, замёрзли, погибли от рук разбойников. Кто станет проверять?

Денег у меня не было. Граф Лерхайм дал немного, но мы потратили всё на выживание. Связей — тоже. Единственный человек, который мог бы помочь, — тётя Астрид, но письмо ещё не дошло, а если и дошло — не факт, что она поверила. Да и что она сможет сделать? Начать войну с мужем своей племянницы из-за права на ребёнка? В этом мире такие вопросы решаются не так.

Я сидела на старой скамье, которую Митька притащил из сарая и починил, и смотрела, как Лина тычет палочкой в землю. Ветер трепал её светлые, почти белые волосы, щёки раскраснелись, глаза сияли. Она была прекрасна. И я не могла, не имела права позволить ей вырасти с Эммили, стать такой же пустой, жестокой, лживой.

— Мама, смотри! — крикнула Лина, показывая мне червяка. — Кто это?

— Это червячок, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он рыхлит землю, чтобы цветы росли.

— Хороший, — важно сказала Лина и осторожно, кончиком палочки, вернула его на место.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё разрывается от боли. Если я останусь здесь, Вольдемар заберёт её. Увезёт в столицу, отдаст Эммили. Я больше никогда её не увижу. Она вырастет, забыв меня. Она станет чужой. А если я попытаюсь бежать — мы умрём. Обе. И тогда она точно не увидит ничего, кроме смерти в холодном лесу.

Закрыла глаза, прижимая ладони к лицу.

Бежать нельзя. Оставаться нельзя. Что делать? Что, чёрт возьми, я должна делать?

Тишину сада нарушил шелест шагов по сухой траве. Я открыла глаза и увидела её.

Эммили шла к нам медленно, грациозно, ступая так, будто боялась испачкать свои идеальные туфельки о нашу убогую землю. На ней было светло-серое платье, волосы уложены в сложную причёску, лицо свежо и спокойно. Она выглядела так, словно пришла на прогулку в столичный парк, а не на задворки заброшенного поместья.

Я подобралась, чувствуя, как напряжение сковывает мышцы. Лина, возившаяся в земле, подняла голову и посмотрела на гостью без всякого интереса.

Эммили остановилась в двух шагах от нас и улыбнулась. Такая же сладкая улыбка, как у Вольдемара. Противно.

— Фрея, — сказала она мягко, будто мы были подругами. — Я искала тебя. Позволишь взглянуть на девочку?

Она протянула руки к Лине, наклоняясь, чтобы погладить её по голове. Лина, почувствовав чужого, отшатнулась, спряталась за мою спину и громко заплакала.

— Мама! — закричала она, вцепившись мне в юбку. — Мама, не хочу!

Я обняла её, прижала к себе, чувствуя, как её маленькое тело сотрясается от рыданий.

— Не плачь, маленькая, — Эммили попыталась снова, но её голос стал на тон холоднее. — Тебе придётся привыкать ко мне. Теперь я буду твоей матерью.

У меня в груди всё оборвалось. Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза.

— Моя дочь никогда не станет твоей, — сказала я тихо, но твёрдо. — Слышишь меня? Никогда.

Эммили замерла. Улыбка сползла с её лица, как старая маска, открывая под собой совсем другое выражение. Жестокое и хищное.

— О, — протянула она, и голос её стал низким, шипящим. — Ты всё ещё строишь из себя княгиню? Всё ещё надеешься, что он вернётся к тебе?

 Она сделала шаг ко мне, и я невольно отступила, прижимая к себе плачущую Лину.

— Ты уже должна была сдохнуть, — прошипела Эммили, и её лицо исказилось такой злобой, что я на мгновение испугалась. — Понимаешь? Сдохнуть! В карете, по дороге сюда. Или здесь, зимой, от голода и холода. Ты не должна была выжить! Но ты, как таракан, всё лезешь и лезешь, туда, где тебя никто не ждёт!

Она говорила, и слова её лились горячей, ядовитой смолой.

— Ты была просто куклой, — продолжала она, и её глаза горели ненавистью. — Куклой для рождения наследника. И даже с этим не справилась! Родила девку, никому не нужную, бесполезную. Зачем ты вообще нужна? Зачем ты жива?

Лина плакала у меня на руках, вздрагивая от каждого слова, хотя вряд ли понимала их смысл. Я чувствовала, как она вжимается в меня, искала защиты. И во мне, сквозь страх и отчаяние, поднималось что-то большое, горячее, неудержимое.

Я выпрямилась. Посмотрела на Эммили сверху вниз, хотя она была почти одного роста со мной.

— Я — жена князя Вольдемара Герхарда, — сказала я, и голос мой звучал ровно и холодно, хотя я сама не ожидала. — Я — часть его семьи. Часть рода. А ты, — я посмотрела на неё с презрением, которое не нужно было изображать, — ты просто любовница. Игрушка. Которую он выбросит, когда она ему надоест. Твои дети будут бастардами. Поэтому он и не даёт тебе рожать. Зачем ему плодить незаконнорождённых?

Я сказала это наугад. Просто хотела ударить побольнее, хотела, чтобы она хоть на миг почувствовала ту боль, которую причиняла мне. Но попала в цель.

Лицо Эммили побелело. Губы её задрожали, в глазах вспыхнуло что-то страшное. Я поняла, что угадала. Он действительно не давал ей рожать. Боялся. Или не хотел. И эта правда жгла её изнутри.

— Тварь! — закричала она, и в её крике не было ничего человеческого. — Заткнись!

Она бросилась на меня с кулаками, размахивая руками, целясь мне в лицо. Я едва успела отступить, прикрывая собой Лину. Удар пришёлся в плечо, я пошатнулась, но устояла. Эммили была лёгкой, изящной, в ней не было силы, одна лишь злоба.

— Ты ничего не стоишь! — визжала она, пытаясь достать меня. — Дрянь! Он вышвырнул тебя, как мусор!