25

Вольдемар навалился на меня всем телом, прижимая к постели. Я чувствовала его тяжесть, его запах — перегар, дорогой парфюм и что-то ещё, животное, от чего меня замутило. Его руки шарили по моему телу, грубо, нетерпеливо, расстёгивали платье, царапали кожу.

Я зажмурилась, пытаясь отключиться, уйти в себя, но ничего не получалось. В голову лезли чужие воспоминания. Картинки, которые принадлежали не мне, а той, другой Фрее. Её тело помнило эти руки. Оно помнило, как она стонала под ним, как шептала слова любви, как верила каждому его поцелую.

Почувствовала, как к горлу подступает желчь, и едва сдержалась, чтобы не захлебнуться.

Это отвращение придало мне сил.

Рука сама нащупала что-то холодное и тяжёлое на тумбочке у кровати. Канделябр. Медный, с тремя закопчёнными подсвечниками. Я сжала его покрепче, размахнулась и со всей силы, какую смогла собрать в своём ослабевшем теле, ударила мужа по голове.

Удар пришёлся в висок. Вольдемар охнул, его тело обмякло, и он рухнул на меня всей тяжестью. Я с трудом вылезла из-под него, отползла к краю кровати, села.

Он лежал неподвижно. Глаза закрыты, из разбитой брови текла кровь, заливая лицо. Дышал. Я видела, как вздымается его грудь. Жив. Но надолго ли? Я не знала. И не хотела проверять.

Руки тряслись. Я кое-как привела себя в порядок — запахнула разорванное платье, пригладила волосы, вытерла слёзы. И выскочила из комнаты.

В коридоре было темно. Я почти бегом двинулась к лестнице, но не успела сделать и трёх шагов, как из тени выступила Эммили. Её глаза горели, лицо было перекошено от ярости.

— Ах ты тварь! — зашипела она, и я поняла, что она видела меня выбегающей из спальни Вольдемара. Видела мой растрёпанный вид, порванное платье и сделал неправильные выводы. — Ты спала с ним! Ты, ничтожная, посмела...

Она вцепилась мне в волосы, дёрнула так сильно, что у меня искры из глаз посыпались. Я закричала, но не от боли — от ярости. Эта пустышка, эта кукла, любовница, которая пыталась украсть мою дочь, смела ко мне прикасаться?

Я рванулась, вывернулась, схватила её за руки. Силы были на исходе, но адреналин сделал своё дело. Я потащила её к ближайшей двери, толкнула внутрь, захлопнула и с грохотом опустила засов.

Эммили забарабанила изнутри. Визжала, проклинала меня, обещала страшную смерть. Я прислонилась спиной к двери, перевела дух и, не слушая больше, побежала.

В свою комнату.

В коридоре было темно и пусто. Слава богам, Грета и Митька спали в другой части дома и не слышали этого кошмара. Я влетела в свою спальню, заперлась изнутри, прислонилась к двери.

Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели.

Лина спала в своей маленькой кроватке, раскинув ручки. Она улыбалась во сне, и эта улыбка разрывала мне сердце. Кот сидел рядом, свернувшись клубком, и смотрел на меня своими зелёными глазами. Он всё понял. Он встал, потянулся и спрыгнул на пол, потёрся о мои ноги, утешая.

Я не думала. Действовала на автомате. Схватила старую холщовую сумку, побросала в неё одежду для дочери, запасную рубашку, на кухне взяла краюху хлеба, флягу с водой. Узел получился скудным, жалким. Но другого выхода не было.

Лина проснулась, когда я подхватила её на руки.

— Мама? — сонно пролепетала она. — Что случилось?

— Ничего, родная, — шепнула я, прижимая её к груди. — Мы идём гулять. Тихо, тихо, не плачь.

Я примотала её к себе шарфом, как делала в первые месяцы, когда носила на спине. Она привычно уткнулась мне в плечо, зевнула и снова закрыла глаза.

Кот тёрся о мои ноги, негромко мяукая.

— Ты со мной? — спросила я шёпотом.

Он посмотрел на меня своими зелёными глазами и первым выскользнул в приоткрытую дверь.

Мы бежали через сад. Я не оглядывалась, боялась увидеть погоню. Ноги скользили по мокрой траве, ветки хлестали по лицу, но я не останавливалась. Лина проснулась от тряски, заплакала, но я только крепче прижимала её к себе и шептала:

— Тише, доченька, тише. Всё будет хорошо.

Лес встретил нас темнотой и холодом.

Я бежала, пока хватало сил. Падала, поднималась, снова бежала. Кот бежал рядом, иногда вырываясь вперёд, словно проверял дорогу, иногда возвращаясь и тыкаясь носом в мои ноги.

Не знаю, сколько прошло времени. Час, два, три. Луна скрылась за тучами, стало совсем темно. Я остановилась, тяжело дыша, прислушалась. Вдалеке завыли волки.

— Не сейчас, — прошептала я. — Только не сейчас.

Я нашла старую разлапистую ель. Нижние ветки её свисали почти до земли, образуя что-то вроде шалаша. Я вскарабкалась на ствол, подтянулась на руках, закинула ногу. Лина завозилась — ей было больно, страшно, неудобно.

— Прости, родная, — шептала я, карабкаясь выше. — Прости, маленькая.

Кот лез следом, цепляясь когтями за кору. Он обогнал меня и устроился на толстой ветке, глядя сверху.

Я забралась повыше, нашла развилку, где можно было сидеть, не боясь упасть. Привязала себя и Лину к стволу верёвкой, которую предусмотрительно захватила из дома. Сделала несколько узлов, дёрнула — держит.

Лина плакала уже тихо, навзрыд. Я гладила её по голове, качала, шептала ласковые слова, хотя сама едва держалась.

— Всё будет хорошо, — повторяла я. — Мама с тобой. Мама никому тебя не отдаст.

Кот забрался ко мне на колени, свернулся клубком, замурлыкал. Его тепло разливалось по телу, успокаивало, усыпляло.

Я боролась со сном. Понимала, что нельзя засыпать — упаду, разобьюсь, погублю и себя, и дочь. Но глаза слипались, веки тяжелели, тело требовало отдыха.

Прикусила губу до крови, дёрнула себя за волосы. Боль вернула сознание на минуту. Потом снова накатила слабость.

— Не спать, — шептала я. — Не спать, Ефросинья. Ты сильная. Ты справишься.

Но я не справилась.

Усталость взяла своё. Я отключилась прямо на дереве, привалившись к шершавому стволу, прижимая к груди дочь и чувствуя, как кот урчит где-то под боком.

Мне снилась прошлая жизнь. Моя квартира в хрущёвке, запах жареного лука из соседской кухни, телевизор, который шипел по ночам. Снились звонки на телефоне доверия — чужие голоса, чужие боли, чужие судьбы.

А потом сквозь сон я услышала голоса. Незнакомые, мужские. Они говорили тихо, но отчётливо.

— След сюда ведёт, — сказал один. — Вон, ветки сломаны.

— И костёр не разводили, — ответил другой. — Умная баба.

Я открыла глаза.

Было утро. Серое, холодное, туманное. Лина спала у меня на груди, пригревшись. Кот сидел на ветке надо мной и смотрел вниз, насторожив уши.

Я осторожно, стараясь не шуметь, выглянула из-за ствола.

Внизу, под деревом, стояли двое. В тёмных плащах, с мечами на поясах. Один держал поводок огромной чёрной собаки, которая жадно обнюхивала землю и тянула вперёд, прямо к моему дереву.

— Здесь, — сказал человек с собакой. — Она где-то рядом.

Я замерла, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Вольдемар послал за мной охотников. И у них была собака. Ищейка, которая взяла мой след.

Они найдут меня. Обязательно найдут. И тогда...

Я посмотрела на Лину, на её безмятежное лицо, на пушистые ресницы. Она спала и улыбалась во сне. Она верила, что мама всё сделает правильно. Что мама защитит.

А я не знала, как.

Собака залаяла, рванулась вперёд.