26

Охотники прошли мимо.

Я сидела на ветке, прижимая ладонь ко рту, и смотрела, как они бредут через лес, раздвигая кусты. Собака тянула вперёд, обнюхивала землю, но потом сбилась с толку, закружила на месте, заскулила.

— Потеряла след, — сказал один из мужчин. — Вода сбивает. Она через ручей перешла.

— Ищем дальше, — ответил второй и свистнул собаке.

Они возвращались. Я слышала, как хрустят ветки под их сапогами, как перекликаются голоса, как собака то лает, то умолкает.

Звуки приближались. Меня уже колотило от нервного напряжения. Ещё немного и я просто выдам себя стуком зубов. Прикусила руку до боли, чтобы привести себя в чувство.

Подняла голову, молясь о спасении. Кот смотрел на меня внимательный, словно понимающим взглядом. Я протянула руку, погладила его между ушей. Кот поднялся, напрягся всем телом, а потом рыжая молния промелькнула в ветках.

Собаки с диким лаем помчались за котом, производя такое количество шума, что моего горького всхлипа никто не услышал.

Стало тише, и наконец лес снова замер в своей холодной, настороженной тишине.

Выдохнула. Руки тряслись, в висках стучало, перед глазами плыли тёмные круги. Я едва не потеряла сознание прямо там, на дереве, и только страх упасть и разбиться вместе с Линой удержал меня в реальности.

— Всё хорошо, — прошептала я дочери. — Всё хорошо, маленькая. Они ушли.

Лина смотрела на меня своими ясными глазами, не понимая, что произошло, но чувствуя моё напряжение. Она прижалась ко мне, обхватила ручками за шею и затихла.

— Где рыжик? – спросила Лина тоненьким голоском.

— Он скоро вернётся. – соврала я ей, прикусывая внутреннюю поверхность щеки.

Я сидела на ветке и перебирала в голове всё, что знала о лесе, о выживании, о том, как не замёрзнуть, как найти дорогу, как не попасться на глаза погоне. Знания всплывали откуда-то из глубины, из прошлой жизни, которую я уже почти забыла.

Я никогда не ходила в походы. Но я учила естествознание в школе, а потом в институте. И ещё — я работала вожатой в детском лагере два лета подряд, когда училась на первом курсе.

Тогда мне казалось, что это бесполезный опыт, что он никогда не пригодится. Но сейчас я благодарила себя за каждую минуту, проведённую в том лагере.

Осторожно спустилась с дерева, стараясь не шуметь. Ноги затекли, руки онемели, но я держалась.

Нужно идти к реке. Она скроет наш запах от собак и с её помощью мы не заблудимся.

Мы пошли.

Лина сидела у меня на руках, вертела головой по сторонам, рассматривала птиц, деревья, облака.

Она не плакала, не капризничала. Словно понимала, что сейчас нельзя.

Мы шли долго. Лес тянулся бесконечно, сосны сменялись елями, ели — берёзами. Несколько раз я слышала лай собак вдалеке и замирала, прижимаясь к стволам, прячась в кустах. Но погоня не приближалась. Видимо, они ушли в другую сторону.

Ночь мы снова провели в лесу.

Я нашла старый шалаш охотников — навес из веток, прикрытый корой. Внутри было сухо и темно. Я уложила Лину на свой плащ, сама села у входа, прислушиваясь к звукам. Я не разводила костёр — боялась дыма. Сидела в темноте, дрожала от холода и думала.

Что делать дальше? Куда идти?

В столицу — нельзя. Вольдемар будет искать меня там в первую очередь. В Альмир — тем более. Обратно дороги нет. Остаётся только лес, деревни, неизвестность.

Я решила, что осяду в какой-нибудь деревне. Пусть жизнь будет простой, тяжёлой, бедной. Но хотя бы мы будем живы. Лина вырастет, окрепнет, и когда-нибудь, может быть, мы сможем начать всё сначала.

Но где искать эту деревню? Я не знала этих мест. Не знала, где люди, где дороги, где можно попросить приюта. Я шла наугад, ориентируясь по солнцу и по течению реки, которая то приближалась, то уходила в сторону.

А утром вернулся рыжий. С немного ободранным боком, но живой и невредимый. Он ткнулся в моё лицо холодным носом, будя от нервного поверхностного сна.

Лина с радостью прижала кота к себе. Гладила его, говорила, как соскучилась и рассказывала всё, что видела за день дороги. А я сидела рядом и пыталась скрыть набежавшие слёзы.

На второй день мы наткнулись на черничную поляну. Я набрала ягод в платок, покормила Лину. Она ела жадно, пачкала лицо, улыбалась. Кот тоже полакомился — поймал мышку, съел её с хрустом, облизнулся.

— Хороший охотник, — сказала я ему. — Кормилец.

Он посмотрел на меня своими зелёными глазами и важно зашагал дальше.

На третий день пошёл дождь. Холодный, осенний, ледяной. Я промокла до нитки, Лина плакала, кот жался к моим ногам. Мы нашли дерево с густой кроной, свисавшей до земли, залезли под неё, я прижала дочь к груди и ждала, когда кончится ливень.

Я мёрзла, голодала, боялась. Но не сдавалась.

Деревня появилась внезапно. Сначала я услышала лай собак, потом увидела дым над крышами, потом — покосившиеся избы, огороды, колодец с журавлём. Маленькая, бедная, затерянная среди лесов и холмов.

Я стояла на опушке и смотрела на неё, боясь сделать шаг. А вдруг здесь меня тоже ищут? А вдруг Вольдемар уже разослал гонцов по всем окрестным сёлам?

Но сил идти дальше не было. Лина плакала, я сама едва держалась на ногах.

— Ладно, — сказала я коту. — Будь что будет.

Мы вошли в деревню.

Люди смотрели на меня с подозрением. Я это чувствовала кожей. Женщина с ребёнком, одна, без мужа, в грязной одежде, с котом.

Проситься в дома к людям даже не пыталась. Чувствовала сердцем – не пустят.

Я уже почти отчаялась, когда на краю деревни, у самого леса, увидела маленькую покосившуюся избу. Окна заколочены, крыша прохудилась, забор покосился. Но из трубы шёл дым — слабенький, едва заметный, но живой.

Постучала.

Дверь открыла старуха. Сгорбленная, в тёмных тряпках, лицо в морщинах, глаза выцвели, но смотрели остро, цепко. Она окинула меня взглядом, потом перевела глаза на Лину, на кота.

— Чего надо? — спросила скрипучим голосом.

— Пустите переночевать, — сказала я. — Я заплачу. Помогу по хозяйству. Мне некуда идти.

Она молчала долго. Смотрела на меня, и я чувствовала, что она видит больше, чем я хочу показывать. Видит усталость, страх, отчаяние. И что-то ещё — может быть, решимость.

— Заходи, — сказала она наконец и отошла от двери.

Я вошла.

В избе было темно, тесно, пахло кислой капустой и старыми тряпками. Печь занимала половину комнаты, на полках громоздились горшки и плошки. В углу — кровать, застеленная лоскутным одеялом.

— Меня бабкой Маврой кличут, — сказала старуха, усаживаясь на лавку. — А тебя как, беглянка?

— Фрея, — ответила я. — А это Лина, дочь моя. И кот.

— Кот — это хорошо, — бабка Мавра кивнула. — Мышей ловит. А ты, гляжу, из знатных?

Я промолчала. Не хотела врать, но и правду говорить боялась.

— Ладно, не скажешь — не надо, — она махнула рукой. — У меня не спрашивают, кто ты и откуда. Жить будешь — помогай. Дров наколи, печь истопи, воды принеси. Я старая, мне тяжело.

— Согласна, — сказала я, не веря своему счастью.

Она выделила нам угол за печкой. Там было тепло и сухо. Я постелила свой плащ, уложила Лину, сама села рядом, глядя на огонь.

Кот устроился у моих ног, замурлыкал.

— Спасибо, — сказала я бабке Мавре. — Вы не представляете, как вы мне помогли.

— Представляю, — ответила она, не оборачиваясь. — Сама такой была. Давно, правда. Спи, Фрея. Завтра работа.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту без снов.

Утром я встала до рассвета. Надо было работать — дрова, вода, уборка. Я делала всё, что говорила бабка Мавра, и даже больше. Чистила печь, перемыла посуду, подмела пол. Лина возилась в углу с деревянной ложкой, которую дала ей старуха. Кот ловил мышей и приносил их к порогу, демонстрируя свои охотничьи таланты.

Бабка Мавра смотрела на меня, иногда качала головой, но ничего не говорила.

Так прошла неделя. Потом другая.

Я привыкла к новой жизни. Вставала рано, топила печь, готовила еду — похлёбку из крупы и сушёных грибов, лепёшки из затхлой муки. Ходила к колодцу за водой, полола огород, который бабка Мавра ещё как-то содержала.

Лина привыкала к старухе, перестала плакать, когда та брала её на руки. Даже улыбалась иногда. Кот обжился, спал на печи, мурлыкал, ловил мышей.

Я благодарила судьбу за этот приют. Пусть временный, пусть ненадёжный, но он был. Мы были живы, сыты, в тепле. Вольдемар не нашёл нас. Погоня отстала.

Но я знала, что это не навсегда. Жизнь в деревне затягивала и убивала точно так же, как и жизнь во лжи. Она была не для меня, и не для моей дочери. Мы словно терпели вынужденное неудобство, прекрасно осознавая - стать своими здесь мы никогда не сможем.