27

Зима в деревне бабки Мавры тянулась долго и однообразно. Снег выпал в конце ноября и лёг до самой весны. Я почти не выходила из избы — только чтобы принести воды из колодца или нарубить дров. Лина сидела на печи, играла с котом, играла с деревянными игрушками, которые почти рассыпались от времени.

Я помогала бабке Мавре по хозяйству. Стирала в ледяной воде, пока руки не трескались до крови. Готовила похлёбку и кашу. Топила печь. Чинила старую одежду. Бабка Мавра почти не вставала с лежанки, только сидела у окна, смотрела на снег и молчала. Иногда рассказывала что-то из своей молодости — отрывисто, без подробностей, так, что я не могла понять, где правда, а где выдумка.

Я привыкла к ней. К её ворчанию, скупости на слова, к редким, почти неловким ласкам в адрес Лины. Она полюбила девочку, хотя никогда не говорила об этом. Но я видела, как её морщинистые руки гладили Лину по голове, как она бережно подталкивала ей лоскутное одеяло, когда та засыпала.

Лина называла её «баба». И старуха таяла.

Весна пришла внезапно. В один день снег почернел, осел и начал таять так быстро, что ручьи забурлили по всей деревне. Запахло сырой землёй и прелыми листьями. Я открыла окно, впуская свежий воздух, и бабка Мавра сказала:

— Отжила я своё.

Я не придала значения её словам. Решила, что она просто ворчит. Но через три дня она не встала с лежанки. Я подошла к ней, тронула за плечо — она была холодной и неподвижной. Глаза закрыты, лицо спокойное, будто уснула.

Я стояла над ней, смотрела и не могла поверить. Эта старая, сварливая женщина, которая приютила меня, когда никто другой не захотел, ушла. Просто взяла и ушла, оставив нас одних.

Горе подступило к горлу, но я сдержалась. Лина сидела на печи и смотрела на меня большими глазами.

— Баба спит? — спросила она.

— Да, дочка, — ответила я. — Баба спит.

Я похоронила её сама. Наняла мужчин из деревни, чтобы вырыли могилу — отдала им последние медяки, которые остались из тех, что я взяла из поместья. Других денег у меня не было.

В похоронах участвовала вся деревня — кто из любопытства, кто из уважения к покойной. Бабку Мавру здесь знали, хоть и сторонились.

Лина стояла рядом, держалась за мою юбку и хмурилась. Она не плакала. Только смотрела, как опускают гроб в землю, и молчала. Кот сидел у её ног, прижавшись к сапожкам, и урчал, будто пытался утешить.

Я стояла над свежей могилой и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Я привязалась к этой женщине. За несколько месяцев она стала мне почти родной. Она не задавала лишних вопросов, не осуждала, не требовала. Просто позволяла жить под своей крышей. И теперь её не стало.

— Спи спокойно, бабка Мавра, — сказала я и ушла, подхватив Лину на руки.

Изба осталась мне. Никто не претендовал на неё — ни родни, ни наследников у старухи не было. Деревенские мужики предложили выкупить дом за бесценок, но я отказалась. Куда мне идти? Обратно к Вольдемару? В лес? Нет. Этот угол за печкой стал моим домом.

Моим и Лины.

После похорон ко мне начал ходить кузнец. Звали его Еремей. Мужик крепкий, лет сорока, вдовый, с грубыми руками и тяжёлым взглядом. Сначала приходил с делом —починить калитку, почистить печную трубу. Потом — без дела. Сидел на лавке, смотрел, как я стираю, как готовлю, как вожусь с Линой.

— Хорошая ты баба, Фрея, — говорил он. — Работящая. Молодая ещё. Чего одна мучаешься?

Я отмалчивалась. Не хотела грубить, не хотела привлекать внимание. Деревня маленькая, все на виду. Скажу что-то не так — пойдут слухи. А слухи мне ни к чему.

Но Еремей не отставал. Приходил всё чаще, задерживался дольше. Однажды принёс кусок мяса — уважение, мол. В другой раз — платок новой Лине. От подарков я неизменно отказывалась, держалась холодно.

Но это его всё равно не останавливало.

— Не до того мне, Еремей, — сказала я прямо.

— Привыкнешь, — ответил он и усмехнулся.

А я ловила себя на мысли, что думаю о Рагнаре. Всё чаще и чаще. Вспоминала его жёлтые глаза, его грубые руки, его молчаливость. То, как он спас меня из реки. Как нёс на плече через лес. Как сидел у костра, охраняя мой сон.

Я не хотела в этом признаваться даже себе. Он был чужим, опасным, непонятным. Но за то время, что мы жили вместе в Альмире, я привязалась к нему. Сильнее, чем должна была.

И ещё я скучала по Грете и Митьке. Каждую ночь, когда Лина засыпала, я лежала в темноте и думала о них. Что с ними? Живы ли? Вольдемар не тронул их? Выгнал? Или, может, они сами ушли? Моё сердце болело за этих подростков. Я обещала им дом. Сказала, что мы семья. А сама сбежала, бросила их, даже не попрощавшись.

Чувство вины грызло меня изнутри. Я представляла испуганное лицо Греты, когда она обнаружила, что моя комната пуста. Представляла злость Митьки, его преданные, но обиженные глаза. Они верили мне. А я их предала.

— Простите меня, — шептала я в пустоту. — Простите.

Весна набирала силу. Снег сошёл окончательно, зазеленела трава, распустились первые цветы. Я работала в огороде — копала грядки, сажала репу и морковь. Лина возилась рядом, помогала — скорее мешала, но я не прогоняла. Кот ловил ящериц и приносил к моим ногам.

Еремей приходил почти каждый день. Я уже не удивлялась, просто отворачивалась, когда он садился на лавку и принимался сверлить меня взглядом.

В тот вечер я готовила ужин. Лина сидела на полу и качала деревянную лошадку, которую вырезал для неё соседский мальчишка. Кот дремал на печи. Еремей вошёл без стука, как обычно.

— Здравствуй, Фрея, — сказал он.

Я кивнула, не поворачиваясь.

Он постоял, помолчал. Потом подошёл ближе.

— Хватит ломаться, — сказал он, и голос его стал жёстким, нетерпеливым. — Ты всё равно уже не девочка. Мужик тебе нужен. Хозяйство вести. Детей рожать.

Я замерла. Внутри всё похолодело.

— Я не хочу замуж, Еремей, — сказала я, стараясь говорить спокойно. - И ребёнок у меня уже есть.

— А кто тебя спрашивает? — он шагнул ко мне.

Я повернулась. Он стоял слишком близко, его глаза блестели, дыхание стало тяжёлым. Лина подняла голову, посмотрела на него, на меня и насторожилась.

— Уйди, — сказала я. — Сейчас же.

— Не уйду, — Еремей схватил меня за руку, рванул на себя. — Хватит ломаться, говорю. Будешь моей бабой. Привыкнешь.

Лина заплакала. Кот на печи вскочил, выгнул спину, зашипел. А я вырвала руку, отступила к печи, нашарила сковороду.

— Уйди, — повторила я. — В последний раз говорю.

Но он не слушал. Он шагнул вперёд, протянул ко мне свои грубые руки. И тогда я ударила. Со всей силы, как когда-то Вольдемара. Сковорода со свистом рассекла воздух и врезалась Еремею в висок.

Он охнул, пошатнулся, но не упал. Только злость в его глазах вспыхнула ещё ярче.

— Ах ты, сука, — прохрипел он и бросился на меня.

Кот прыгнул. Вцепился ему в лицо, заорал диким голосом. Еремей взвыл, попытался сбросить зверя, но кот вцепился мёртвой хваткой, царапал, кусал.

— Тварь! — заорал кузнец, швырнул кота на пол и снова двинулся ко мне.

Я прижала Лину к себе, закрыла собой. В голове было пусто и холодно. Я не знала, что делать. Бежать — некуда. Дом маленький, одна дверь, а за ней — улица, деревня, лес. Лина на руках, кот под ногами.

Я покрепче перехватила сковороду.

Тяжёлую, из твёрдого сплава.

— Не подходи, — сказала я.

Еремей усмехнулся, хотя кровь текла по его лицу из глубоких царапин.

— Убить меня решила? — покачал головой. — Дурная баба.

Он сделал шаг.

И в этот миг дверь распахнулась.

Я не слышала стука, не слышала шагов. В пылу схватки я не заметила, как к дому подъехали люди. А теперь они стояли на пороге.

В проёме, заполняя собой весь дверной проём, стоял Рагнар. Его лицо было страшным — перекошенным от злобы, жёлтые глаза горели диким огнём. За его спиной маячили другие — мужчины в тёмных плащах с соболиной подбивкой, с мечами на поясах.

От его взгляда даже мне стало плохо.

Еремей признал в Рагнаре богатого и знатного, но не придал этому большого значения.

— Это наши дела. – проворчал он, кивая на меня.

Но Рагнар даже слушать его не стал. По ушам ударил дикий крик, я отвернулась и прижала к себе Лину, зажимая ей уши ладонями.