33

Я плыла в темноте.

Не было ни боли, ни страха, ни мыслей. Только пустота — густая, тёплая, убаюкивающая. Я словно лежала на дне глубокого омута, и надо мной смыкалась чёрная вода. Хорошо. Спокойно. Не хочется возвращаться.

Но что-то тянуло меня наверх.

Сначала — голоса. Глухие, неразборчивые, они доносились издалека, пробивались сквозь толщу забытья, как солнечные лучи сквозь туман. Я не понимала слов, только слышала интонации. Женский шёпот. Осторожный, боязливый.

Потом — свет. Слабый, красноватый, он просачивался сквозь закрытые веки, заставлял морщиться, прятаться обратно в спасительную тьму. Но голоса становились громче. Я начала различать слова.

— ...глупость, настоящая глупость, — шептал один голос, молодой, с дрожью. — Его Светлость совсем не думает о последствиях.

— А ты за него думай, — отвечал второй, постарше, с усталой усмешкой. — Великий князь сам себе голова.

— Но невеста! — первый голос стал почти визгливым. — Что теперь будет? Она племянница самого короля! А он умчался неизвестно куда, бросив её...

Я попыталась открыть глаза, но веки не слушались. Тяжёлые, как каменные плиты. Голова раскалывалась, тело ломило так, будто меня переехала машина.

— А эта... — голос молодой служанки стал ещё тише, почти не слышным. — Как думаешь, она его опоила? Говорят, Его Светлость из-за неё всё бросил. И невесту, и дела...

— Молчи, дура, — старшая шикнула так, что я вздрогнула всем телом. — Услышит кто — языка лишишься.

— Да кто услышит? Она в беспамятстве. Вон уже третьи сутки лежит, не шевелится. Лекарь сказал, может, и вовсе не очнётся.

— Тем более молчи. Не дай Светлая богиня, услышит тебя наш князь!

Третьи сутки. Я лежу третьи сутки? Мысль была вязкой, тяжёлой, она утонула в пульсирующей боли, не успев оформиться до конца.

Служанки говорили ещё что-то, но я уже не разбирала. Слова сливались в однотонный гул, качали, убаюкивали. Темнота снова сомкнулась надо мной, и я провалилась в неё, как в мягкую перину.

***

В следующий раз я пришла в себя от прикосновения.

Маленькие горячие ладошки гладили моё лицо — щёки, лоб, губы. Пальцы были нетерпеливыми, чуть мокрыми, и пахли травами.

— Мама, — сказал тоненький голосок. — Мама, проснись. Почему ты не отвечаешь? Ма-а-ма!

Лина. Моя девочка. Она здесь, рядом, она жива.

Я попыталась открыть глаза, пошевелиться, ответить. Ничего не получилось. Тело было чужим, неподъёмным, будто на меня навалили мешки с песком.

— Мама, ну открой глазки, — голос дочери дрожал, вот-вот готов был сорваться на плач. — Ты так долго спишь. Я уже соскучилась.

— Тише, Лина, — раздался низкий мужской голос. Рагнар. Я узнала его сразу, хотя он говорил тихо. — Маме нужно время. Она устала. Но она тебя слышит.

— Правда? — Лина повернулась к нему, и её ручки на миг замерли на моём лице.

— Правда, — ответил он терпеливо. — Ты же чувствуешь? Она здесь. Просто ещё не может проснуться. Тебе нужно сосредоточиться, Лина. Помнишь, я учил тебя? Закрой глаза и представь, что внутри у тебя горит маленький огонёк. Тёплый, золотой. А теперь представь, что этот огонёк тянется к маме. Ты чувствуешь?

Лина молчала. Я чувствовала её дыхание на своей щеке — горячее, неровное. Она старалась. Я знала, что она старается изо всех сил.

— Не получается, — наконец прошептала она, и в голосе её были слёзы. — Я не умею.

— Научишься, — Рагнар говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась усталость. — Ты сильная. Самая сильная девочка, которую я знаю.

— А мама проснётся?

— Проснётся. Обязательно. Мы ей поможем.

Я хотела крикнуть: «Я уже здесь! Я слышу вас!», — но не могла. Только лежала, беспомощная, и слушала, как дочь борется за меня, как Рагнар учит её чему-то, чего я не понимала.

Лина снова принялась гладить моё лицо. Её пальчики были такими тёплыми, такими родными. Я чувствовала каждое прикосновение, каждое движение. И в какой-то миг мне показалось, что я могу шевельнуть рукой. Всего чуть-чуть. Но Лина вдруг радостно вскрикнула:

— Мама! Она дышит по-другому! Я чувствую!

Рагнар что-то ответил, но я уже не слышала. Усталость навалилась снова, утягивая в темноту.

***

А потом в один из дней я открыла глаза.

Сначала ничего не понимала. Потолок был высоким, тёмным, с дубовыми балками. Камин горел в углу, отбрасывая пляшущие тени на стены. Свечи в канделябрах догорали, оплывая воском.

Я лежала на постели. Не в своей, но знакомой. Большой, застеленной чистым, хрустящим постельным бельём. Я узнала эти покои. Спальня Рагнара.

В кресле у камина сидел он собственной персоной.

Смотрел на меня. Не отрываясь, не мигая. В его жёлтых глазах, подсвеченных огнём, я прочитала всё сразу. Раздражение. Осуждение. Усталость. Тревогу. И ещё что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Радость. Чистую, неподдельную радость от того, что я очнулась.

Я отвернулась к стене.

— Фрея.

Его голос был тихим, но я слышала в нём приказ. Он не просил — требовал.

— Посмотри на меня.

Я молчала. Смотрела на стену, на тени от камина, на гобелен с охотничьей сценой. Глаза щипало от напряжения, но я не оборачивалась.

— Фрея, — повторил он, и в голосе появилось что-то новое. Усталость. И боль. — Пожалуйста.

Я не выдержала. Повернулась.

Он сидел в кресле, подавшись вперёд, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Свет камина играл на его лице, делая его чужим, почти пугающим. Но глаза... Глаза были прежними. Горящими. Живыми.

— Ты почти умерла, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ещё немного — и я не успел бы. Если бы я не пришёл, если бы опоздал хотя бы на минуту...

Он замолчал, стиснул челюсти.

— Ты повела себя глупо, — продолжил он, и в его голосе зазвенело раздражение. — Неосмотрительно. Ты не знала, что делаешь. Ты могла убить себя.

Я вспыхнула.

— Я спасала дочь, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло. — Я делала то, что должна была.

— Ты должна была дождаться меня! — он встал с кресла, шагнул к постели.

Я отвернулась снова, потому что смотреть на него было невыносимо. Потому что внутри всё кипело от обиды и боли.

— Фрея, — он сел на край постели, и я почувствовала его тепло, его близость. — Посмотри на меня. Пожалуйста.

Я зажмурилась. Но потом всё же повернулась.

Он сидел так близко, что я видела каждую морщинку у его глаз, каждый шрам на его лице. Его жёлтые глаза смотрели на меня в упор, и в них не было ни лжи, ни притворства.

— Я испугался, — сказал он тихо. — Как никогда в жизни. Я думал, что потеряю тебя. Навсегда.

Моё сердце дрогнуло. Но я заставила себя улыбнуться — горько, насмешливо.

— Не стоило так беспокоиться, Великий князь, — я специально подчеркнула его титул, вкладывая в него всю боль, всё унижение, которое испытала. — В вашем положении легко найти другую. Любую. Какую пожелаете. Зачем вам возиться с какой-то...

— Прекрати.

Он не кричал. Сказал тихо, но в этом шепоте было столько силы, что я замолчала на полуслове.

Пересел ближе — теперь его колено касалось моего бока. Взял моё лицо в ладони — осторожно, почти невесомо. Заглянул в глаза.

— Никто, — сказал он, и каждое слово падало как камень. — Никто, кроме тебя мне не нужен. Слышишь? Только ты.

Я смотрела в его потемневшие глаза и верила. И одновременно не верила. Потому что слишком больно было поверить и снова обмануться.

— Тогда почему ты молчал? — спросила я, и голос мой дрогнул. — Почему не сказал мне правду? О том, как меня называют. О том, что... что у тебя есть невеста.

Его руки на моём лице замерли.

— Откуда...

— Какая разница? — я покачала головой, высвобождаясь из его ладоней.

Он молчал. Смотрел на меня, и его лицо было непроницаемым. Потом протянул руку, чтобы коснуться меня, но я отшатнулась.

— Возвращайся к своей невесте, — я отвернулась, потому что слёзы уже жгли глаза, а я не хотела, чтобы он видел мою слабость. — Пока не поздно. Пока король не прогневался.