Глава 6

Глава 6

Я, кажется, упала.

Да нет, не кажется — точно упала. Бросилась бежать в сторону ванной, оглядываясь на Германа, и не удержалась на ногах: когда дверной проем не выдержав его натиска, с треском развалился, я подскочила со страха... и неудачно приземлилась на пол, подскользнувшись на ровном месте.

Хотя скорее всего меня просто не удержали ноги — я впервые поняла, что фраза «подкосились ноги от страха» не фигура речи, а буквальное описание того, что иногда случается с человеком.

У меня на самом деле подкосились ноги от страха — так, что оказавшись на полу, я уже не могла подняться. Поэтому просто смотрела на то, как чудовище, которое уже вошло в комнату, медленно надвигалось на меня. Огромный, злой монстр...

В этот момент я отчетливо поняла, что меня бы не спасла ванная комната, куда я стремилась — та, новая дверь всего лишь бы ненадолго отсрочила мою встречу с этим разъяренным оборотнем.

— Герман, — с трудом выдохнула я, чувствуя, как горячее дыхание Германа опаляет мою кожу лица. — Герман, пожалуйста...

Я не знаю точно, о чем я в тот момент собиралась его просить. Наверное, о милосердии. О том, чтобы он не причинил мне боли — ни душевной, ни физической... Хотя какое у зверей милосердие.

Он возвышался надо мной — огромный, мощный... и очень злой.

— Ты обязана меня слушаться, — раздраженно рявкнуло чудовище, не сводя с меня яростного желтого взгляда. — Ты моя жена, моя пара, моя Луна.

Я затаила дыхание.

Мне было страшно, очень страшно... но несмотря на всепоглощающий страх, который в тот момент сковывал моё тело, я так и не смогла ответить Герману той фразой, которую он от меня ждал.

В союзе двух взрослых людей связка начальник-подчиненный допустима только на работе. В личной же жизни...

— И в личной жизни тоже! — рявкнуло чудовище. — Ты только недавно вошла в нашу стаю, ты не знаешь наших правил, наших устоев...

— Каких устоев? — испуганно воскликнула я, пытаясь подавить свой страх.

Я чувствовала себя ужасно, чувствовала себя в западне, и именно поэтому решилась на этот вопрос, понимая, что терять мне, в общем-то, уже и нечего. — Так каких устоев, Герман? При которых ты и твои приятели разгуливаете по улице в чем мать родила?

— Мы только перекинулись обратно в людей, — процедил монстр сквозь зубы. — И мы не настолько стесняемся своих тел как вы, люди.

— О да, — кивнула я, чувствуя, как в моей душе ширится огромная черная дыра. — Я видела, как вы не стесняетесь.

Я видела...

Видела.

Монстр был прав, они — Герман и его сопровождающие — вообще не стеснялись своих тел. Так, как не стесняются своего внешнего вида звери, не понимая человеческой морали.

Монстр нависший надо мной, цинично усмехнулся.

— Мы — понимаем.

«Но не принимают», — мысленно закончила я фразу за чудовищем.

Не принимают, живут по своим законам...

— Теперь это и твои законы тоже, жена моя, — рявкнул Левицкий протягивая ко мне руку. Точнее, не ко мне, а к моим волосам.

Его страшная нечеловеческая рука не просто коснулась моей головы. После его резкой фразы я опасалась грубого захвата и боли, которую он мог мне причинить, но жесткие длинные пальцы, заканчивающиеся такими же длинными когтями, принялись аккуратно расчесывать мои взлохмаченные волосы, давая этим самым мне иллюзию спокойствия.

Я замерла, не зная, как реагировать на эти прикосновения Германа. Его касания напоминали мне прикосновения того мужчины, в которого я влюбилась...

Вздохнув, я перевела взгляд в сторону — и наткнулась взглядом на развороченный дверной проём.

Самой двери уже просто не существовало — она была «выдернута с корнем» и явно откинута куда-то назад. От когтей монстра пострадал и дверной проем.

Наверное, в этом была виновата пресловутая женская логика, но в тот момент я в первую очередь подумала о том, что мне очень жаль эту старую дверь. Ведь Герман разворотил не просто дверной проем, а память о родителях.

Помнится, Герман чуть раньше сам мне признался, что в этой спальне ничего не меняли со времен его матери. И я не думаю, что проблема была в денежных средствах.

То есть ничего в этой спальне не меняли, потому что Герман хотел сохранить частичку памяти о родителях в виде нетронутой комнаты своей матери.

А теперь этот «французский» скрытый переход между комнатами был полностью уничтожен.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, что мне очень жаль этой утраченной памяти, которая ещё оставалась у Германа от его родителей.

Я ведь уже знала, что его родители рано ушли — не так рано, как мои, но всё равно... я могла понять Германа! И именно это чувство — чувство сожаления и грусти по его ушедшим родителям на какое-то время заслонили перед мной собой всё остальное.

Я снова тяжело вздохнула, не решаясь произнести хотя бы одного слова вслух.

И только потом...только спустя минут пять, а то и десять, когда мысли о родителях начали понемногу иссякать... мне снова стало страшно.

Ведь та рука, которая зарывалась в мои волосы, не была рукой моего мужчины. Это была рука монстра, только что ворвавшегося в мою комнату с помощью грубой силы.

Я вздрогнула.

Рука монстра!!! Чудовища, который был способен на ужасные поступки. Зверя, в котором не было ничего человеческого.

Это была рука оборотня... а не просто мужчины.

Пальцы, которые до этого момента, осторожно проходили сквозь локоны моих волос, резко сжались, схватив меня за эти самые волосы.

Схватили не больно, но чувствительно.

— Наташа, — прохрипел Герман, вынудив меня приподнять голову так, что я вынужденно встретилась с ним взглядом. — Не говори ерунды.

— Я ничего не говорила, — с заминкой в голосе ответила я.

Несмотря на всю браваду, моя храбрость была наносной, ненастоящей — мне было страшно сейчас находиться во власти такого Германа.

Зверь, впиваясь взглядом в моё лицо, зарычал, заставив меня поежиться и снова замереть, не решаясь даже вздохнуть сейчас полной грудью.

— Ты. Моя. Женщина. — Процедил сквозь огромные клыки Герман. В то время, как его желтые звериные глаза пытались проникнуть ко мне прямо в душу. — Ты. Моя. Жена.

Наши взгляды встретились. Его — звериный. И мой — испуганный и обреченный.

— Отпусти меня, пожалуйста, — неожиданно для самой себя, жалобно протянула я, обращаясь к зверю, коим сейчас и являлся Герман. — Я не готова, Герман... я не справляюсь со всем этим.

Я впервые отчетливо осознала это.

Герман сделал многое, чтобы я привыкла к нему. Чтобы я забыла ту нашу первую встречу в лесу и того монстра, который напал на меня тогда.

У него это почти получилось.

Нет, я всё ещё боялась того зверя, который периодически выглядывал из Германа — не буду врать, что не боялась — боялась ещё как. Но дело было даже не в этом.

Сейчас, глядя на развороченную дверь, ощущая на себе горячее дыхание оборотня, я видела перед глазами ту картинку, с которой всё началось.

То, как Герман со своими товарищами спокойно прогуливался обнаженным на улице.

Они не стесняются своих тел, сказал мне Герман — и это было правдой. Но в всём их поведении... во всей реакции их тел было так много нечеловеческого, звериного, что я не могла больше отрицать — именно в этом и была главная проблема.

Герман не стеснялся ни своей наготы, ни своего возбуждения... и не видел ничего неправильного в том, чтобы отдавать мне приказы перед всеми.

— ТЫ. МОЯ. ЖЕНА. — процедил сквозь зубы Левицкий, снова подслушав мои мысли.

Я сначала думала кивнуть — мол, да, слышала уже это объяснение, но передумала, побоявшись, что он воспримет мой кивок как согласие с этим статусом.

На самом деле, всё между нами было абсолютно чудовищно.

Всё, кроме той полной страсти нескончаемой ночи, когда я даже не могла разобрать, что за окном: день, ночь, вечер.

Почему я решила, что мы по одинаковому ощущаем, по одинаковому чувствуем? Не потому ли, что Герман целый месяц очень дотошно изображал из себя обыкновенного мужчину — и я поверив этой картинке, забыла, кто он на самом деле?

Тот Герман, которого я знала в Мурманске, сильно отличался от этого незнакомца, которого я сегодня увидела — незнакомца, который только внешне напоминал моего мужчину...

Это было похоже, как будто какой-то чужой, какой-то инопланетянин, вселившись в Германа, просто позаимствовал его тело. Абсолютно чужой мужчина в абсолютно чужой среде.

Та короткая сцена, случайной свидетельницей которой я стала, как будто отрезвила меня, вытащила из омута страсти и включила мозги...

Зачем я здесь? Что я здесь делаю?

Мне казалось, что мои глупые мечты, в которых я видела себя счастливой женой и мамой нескольких малышей, как будто вывернули наизнанку — предлагая оплатить всё это непомерной для меня ценой.

Смешно, наверное, но... ведь если так рассудить, то из-за Германа я уже успела смириться даже со зверем, который с силой ворвался в мою жизнь.

Однако, все дело в том, что я сама... я сама, кажется, была не готова стать частью его звериного общества.

Эти правила, эти устои были совершенно чужды мне — я не могла представить, что я когда нибудь смогу спокойно принять появление своего мужа абсолютно обнаженным — и прогуливающимся со своими друзьями так, будто в этом не было ничего неприличного или необычного.

Нет, нет, нет!

А как он приказал той брюнетке?

— Наташа.

Зверь, который всё ещё только напоминал внешне Германа, оборвал мои рвущиеся наружу мысли отчаяния.

Свободной рукой он схватил меня за подбородок — и приблизил моё лицо к своему.

Наши взгляды снова встретились. И несмотря на то, что его лицо сейчас было почти полностью звериной мордой, в его желтых волчьих глазах я вдруг увидела... своего Германа — того, человека, которого, кажется, уже успела немного полюбить.

— Что плохого в обнаженном теле? — искренне и даже недоумевающе спросил он. — Разве моё тело уродливо? Разве на него неприятно смотреть?

Он не понимает!

— Не понимаю, — согласился Герман-зверь. Прохрипев эту короткую фразу, зверь провёл опасным длинным когтем по моим губам. — Я знаю, что ты хочешь меня ничуть не меньше, чем я тебя. Я знаю, что моё тело возбуждает тебя также, как меня возбуждает твоё тело, твой запах, твои мысли... большинство из них...

Взгляд зверя сместился на мои губы.

— И я не вижу в этом ничего плохого.

Я попыталась осторожно высвободиться из захвата его рук. Мне это не удалось — Герман крепко держал меня своими пальцами, не давая возможности ни отстраниться, ни поменять положение.

— Пожалуйста. — Попросила я тихо.

Наши взгляды снова встретились.

Я увидела, мимолётную вспышку гнева в его желтом взгляде, заметила, как заходили желваки на его лице — и как опасливо сощурился Герман-зверь в ответ на мою просьбу.

— Ты просто себя накрутила. Ничего больше, — фыркнул он, отмахнувшись от моей мольбы как от чего-то незначительного.

— Я хочу уехать отсюда, — зачем-то продолжала настаивать я, вспоминая ту поганую сценку, которая прокручивалась в моей голове снова и снова — когда Герман возбудился от присутствия рядом с ним другой женщины, обнаженной темноволосой красавицы. — Герман, я не хочу здесь оставаться.

А Герман...

Он как будто внезапно решил больше себя не сдерживать.

Повалив меня на пол, он накрыл меня своим телом — своим обнаженным телом, и я почувствовала как его каменная эрекция снова упирается в моё тело.

— Хватит нести всякую чушь, Наташка, — рявкнул Герман, в то время как его руки принялись шарить по моему телу, явно пытаясь завести меня. — Хватит изображать из себя ханжу...

Его губы опустились на мою шею и стали двигаться вниз, помогая рукам возбудить во мне желание и убедить меня в том, что я была неправа.

Но я знала, что это не поможет. Потому что дело было вовсе не в этом.

Я не была ханжой. Я не стеснялась ни своего желания, ни своих чувств, которых я испытывала к Герману. Однако ни одно, ни другое не имело никакого отношения к тому, что сейчас происходило между нами.

— Герман, пожалуйста,— попросила я, пытаясь снова высвободиться из-под него. Снова безуспешно. Герман, ловко расстегнув на мне одежду (расстегнув ли?) уже подобрался к моей груди и принялся целовать её. — Не надо... пожалуйста, не надо.

Я обхватила его голову руками, пытаясь прервать ласки Левицкого.

И только это заставило Германа ненадолго прерваться.

Подняв голову, он встретился со мной взглядом — за это короткое время, пока Герман пытался своими ласками доказать мне, что я не права, он снова превратился в человека — в того мужчину, которого я уже успела...к которому я уже успела привыкнуть.

— Не надо что? — строго спросил он, недовольно поморщившись. — Наташ, после всего, что между нами было...

Он не закончил фразу, но коротко усмехнулся, многозначительно посмотрев на меня — так, что у меня не должно было остаться сомнений в том, что именно он имел в виду.

После нашего секс-марафона мне сейчас было глупо изображать мисс скромность...

И опять он ошибался в моих мотивах. Дело было не в том, что я не хотела его — я отдавала себе отчет в том, что Герман знает моё тело как свои пять пальцев, и не пройдет и пары минут, как я начну извиваться под ним, требуя его внутри себя.

Но дело было не в этом.

Герман явно не хотел этого признать, но проблемы между нами лежали в совершенно другой, более сложной плоскости.

«Я не готова быть частью его мира», — вдохнула я тяжело. — «Это даже не плоскость. Это точка».

— Это ерунда, которую тебе надо выбросить из головы, — недовольно поморщился Левицкий. Буравя меня тяжелым взглядом, он периодически косился вниз, на мою обнаженную грудь и кажется, чем дольше он туда косился, тем больше раздражительным он становился.

— Наташка, я не понимаю, что произошло, — отрывисто протянул Герман, снова припечатав меня взглядом. — Я оставил тебя в доме расслабленную и счастливую, а нашёл какую-то холодную и незнакомую чужачку.

Его рука всё же накрыла вершину моей груди.

— Мы связаны, Наташка, — глядя мне в глаза произнес он. — Ты моя жена, моя истинная пара. И на этом всё.

После этой фразы его голова снова опустилась вниз — чтобы вновь заняться моей грудью, но только в этот раз даже все его умелые действия не смогли возбудить во мне желание.

Напротив — от его поцелуев и ласк мне было даже больно — тело, как будто вспомнив, кто именно сейчас его ласкает, отказывалось получать удовольствие.

— Пожалуйста... — прохрипела я и в очередной раз попыталась выползти из под Германа. И наконец-то Герман меня услышал...

То есть, мне показалось, что он меня услышал — одним рывком поднявшись на ноги, Герман каким-то непостижимом образом поднял меня с пола вместе с тобой.

Так, что мы по прежнему были друг напротив друга — но теперь уже в вертикальном положении.

— Ещё раз, — медленно проговорил Герман, строго глядя мне в лицо. — Я не понимаю, что с тобой произошло. Я оставил в своем доме, в своей постели — сонную и счастливую.

«Я и была счастливой, пока была сонной», — подумала я, пытаясь избежать взгляда Левицкого. — «..А потом она проснулась».

— Не пори чушь, Наташ,— поморщился Герман.

— Я хочу уехать, — попросила я.

Герман не отвечал.

Он долго смотрел на меня ( я этого не видела, но я чувствовала его взгляд на своём лице), вынуждая своим взглядом и своим молчанием посмотреть на него.

Наконец, я это сделала.

Наши взгляды встретились.

Серые, как будто покрытые инеем, зрачки внимательно наблюдали за мной.

— Я планировал уехать завтра днем, но если ты так хочешь, можем собраться в город сегодня.

Я моргнула.

Кажется, он говорил про нашу поездку в Мурманск. Про совместную поездку.

Но это было совсем не то, что я имела в виду.

Это было совсем не то!!!

Я хотела уехать из этого места, хотела прямо сейчас броситься куда глаза глядят — главное, чтобы подальше от этого дома... и от всех этих оборотней.

От мужчин, которые в один момент перекидываются в зверей, от женщин, которые запросто разгуливают обнаженными посередине дня.

Я хотела незамедлительно сбежать от всего этого!!!!

— Ты моя жена, Наташ, — пожал плечами Герман, явно игнорируя моё состояние. — Что в этом удивительного, когда муж и жена возвращаются домой вместе?

Герман продолжал делать вид, что не понимает то, о чем я его прошу. Он, который читает мои мысли... когда хочет этого, конечно.

Я смотрела на него и понимала, что сыта всем этим. Меня затащили в мир оборотней обманом, и я не хочу оставаться здесь... просто не хочу.

— Жена моя, ты просто устала, — провёл носом по моей щеке Левицкий.

Услышав в очередной раз слово «жена» я не выдержала — поморщилась.

— Герман, пожалуйста, — попросила я совершенно искренне. — Мы не женаты.

Я могла не помнить досконально каждую минуту, которую мы с Германом проверили в его спальне, но я была точно уверена, что я не соглашалась на брак...

После моего первого неудачного замужества, я относилась к этому очень серьезно.

Но когда мы с Германом встретились глазами, меня поразило, насколько спокойным был его взгляд.

Он как будто был уверен в том, что именно он сейчас говорит правду — что он имеет права называть меня так, как называет...

Но у нас не было и не могло быть никакой выездной церемонии.

Я не выходила замуж за Левицкого!

— Герман... — протянула я как можно спокойнее, в то время, как мне хотелось громко закричать об этом. — Пожалуйста... мы не женаты.

«Я бы ни за что не пошла на это!»

Ни за что...

В ответ на мои слова ( или всё же на мои мысли, которые я так и не озвучила вслух), Герман иронично усмехнулся... и продемонстрировал мне свою шею — то место, куда я его укусила.

— Ты ничего не помнишь, Наташ? — спросил он, медленно проведя ногтем по своей шее. — Совсем-совсем ничего?

Я замерла, понимая... что попала в ловушку.

Даже не потому, что я, конечно, прекрасно помнила, как я кусала Германа. А потому, что я помнила — я в этот момент прекрасно помнила, что означает мой жест.

Эта была моя брачная метка — и завершение того обряда, который начал Герман.

У оборотней много разных непонятных для меня обрядов, даже те, про которые я уже слышала, я ещё не до конца понимала.

Но брачные метки я усвоила хорошо... именно они делали пару оборотней супругами.

Ни поход в ЗАГС, ни даже истинность в паре не могли считаться заменой укусам. Укусы навсегда изменяли запах женщины, она перенимала на себя аромат выбранного ей мужчины, переходила в его род, его семью... его стаю.

Поставив Герману метку, я согласилась на это всё.

В полном комплекте.

Согласилась...

Самое ужасное, что в тот момент я сделала это, почти не задумываясь. Мне казалось это чем-то естественным, чем-то правильным.

«Зато теперь придется разбираться с последствиями... Молодец, Наташа...»

О чем я вообще думала, когда это делала?

Память услужливо мне подсказала, о чем именно.

Хм... я никогда настолько не теряла голову от мужчины.Какую глупость я совершила!

В этот момент мне стало почти стыдно за то своё поведение. Я, кажется, в тот момент даже не особенно понимала, что делаю...так мне хотелось Германа.

Я прикусила губу, вспоминая... вспоминая... вспоминая.

То, что со мной происходило в прошедшие два дня в этом доме было неестественным для меня! Совершенно неестественным.

Да, я нормальный, живой человек... но чтобы настолько поддаться желаниям, забыв про осторожность? Это не про меня.

Та страсть, с которой я обнимала Германа, та жажда, с которой я принимала его внутри себя — всё это было каким-то ненормальным. Меня как будто опоили афродизиаком.

Если так честно признаться, то скажи мне Герман в тот момент облизать его с ног до головы, я бы и это сделала — нисколько при этом не смутившись. Наоборот, ещё бы и превратила это в увлекательную эротическую игру.

Чувствуя, как кровь приливает к моим щекам, я с опаской взглянула на Левицкого.

Я не знала, что он него ожидать.

Откровенного торжества — из-за того, что всё получилось так, как он хотел?

Язвительного замечания, о том, что мой бывший — настоящий слизняк, который просто не знал, как удовлетворить свою женщину в кровати?

Или даже мужского бахвальства своим способностям — которые заставили меня настолько потерять голову...

И хотя последнего я ожидала меньше всего... я была готова ко всему — к любой возможной реакции Германа.

И тем не менее, Герман меня удивил.

Он отреагировал совсем иначе — совсем не так, как я предполагала: посмотрев на меня, он не выказал ни взглядом, ни жестом ничего, кроме железобетонного спокойствия.

— Так всегда и должно быть между нами, — строго произнес Левицкий. Как будто мы с ним сейчас были на уроке, и он был моим учителем, у которого я завалила экзамен. — Наташа, мы с тобой истинная пара, и мы женаты.

Я молча открыла рот, решая, что я могу возразить на это.

И могу ли...

— Герман...

Произнеся его имя, я почувствовала, что мне не хватает воздуха.

Допустим, я поставила ему метку. Допустим. Только вот, когда Герман просил меня поставить ему метку, мы не говорили про то, что мы женимся. Мы не обсуждали этого.

Я вздохнула, чувствуя, что нахожусь сейчас на очень тонком льду.

Зачем я укусила его, зачем я только это сделала???

Пока в моей памяти проносились отрывки того, что и как я делала, я сама всё больше и больше погружалась в путину ужаса.

Мысли превратились во что-то хаотичное... Это всё было похоже на американскую комедию, когда недотепистые герои, напившись в Лас Вегасе, наутро обнаруживают, что они женаты... Именно так я себя сейчас чувствовала — я не помнила, чтобы я давала согласие на брак, я не помнила, чтобы Герман предупреждал меня об этом, когда просил укусить его...

… это было просто как часть нашей игры в постели — не меньше, но и не больше того.

Он обманул меня.

ОБМАНУЛ.

По крайней мере, я чувствовала себя сейчас обманутой. И именно поэтому, посмотрев на Левицкого, я как можно спокойнее произнесла, что официально мы всё-таки не женаты.

«Да и вряд ли когда-то будем»,-- добавила я уже мысленно.

Герман выразительно посмотрел на меня.

Он не спешил с ответом, и это заставляло меня нервничать.

Но я решила стоять на своём: несмотря на то, что я слышала; несмотря на то, что я прекрасно знала про брачные метки оборотней, в момент, когда я наносила Герману свой укус.... я не понимала, что я делаю.

Я прикусила губу, понимая, что это не остановит Левицкого.

… если только я не буду настаивать на гражданской церемонии.

Ведь если так разобраться, то обычаи оборотней — это обычаи оборотней, и к законному (с точки зрения государства законному ) браку они не имеют никакого отношения.

С точки зрения закона, я свободная женщина... поправочка, разведенная свободная женщина.

— Да что ты? — приподнял бровь Герман, который всё это время не отрывал от меня взгляда. — Как удобно, да, Наташа?

— О чем это ты? — попыталась прикинуться я дурочкой.

Левицкий издевательски фыркнул.

— Кажется, именно ты много раз говорила про метку, — протянул Герман, продолжая жечь меня взглядом. — Сколько раз ты упоминала, что раз мы не заверили обряд, то не считаемся супругами?

Понимая, что Герман ждёт от меня ответа, я осторожно пожала плечами.

Я просто не знала, что ему на это ответить.

Он был, конечно, прав — по всему получалось, что он был прав... только, когда я говорила ему про то, что обряд между нами не закончен, я не думала, что я сама, по своей воле, укушу его в ответ.

… и как так получилось, что не прошло и суток, а я уже жалею о своем поступке?

— Я облегчу твои страдания, — хмыкнул Левицкий, оказавшись снова рядом со мной. Схватив меня за руку, Герман потянул меня в свою спальню прямо через развороченный дверной проход.

Казалось для Германа не было ничего страшного в том, что его зверь (или он сам) выбил дверь — он как будто вообще этого не замечал.

Я же, не по своей воле следовавшая за ним, смотрела на всё это с нескрываемым ужасом. Это как будто ещё раз доказывало, насколько мы с Левицким абсолютно разные — точнее, что мы из разных миров, которым лучше не пересекаться.

Как только я об этом подумала, Герман резко обернулся ко мне.

— Ты забыла, что тебя вырастила оборотница? — приподняв бровь, поинтересовался Левицкий. Впиваясь в меня глазами, он ,видимо, ожидал от меня какого-то ответа, но мне нечего было ему на это возразить.

Хотя...

— Бабушка Наташа никогда не рассказывала нам с мамой про оборотней, — произнесла я тихо. Тише, чем я сама этого хотела. Это была не просто фраза...

Герман, видимо, хотел напомнить мне, что я не совсем чужая в его мире, только вот бабушка Наташа, видимо, неспроста скрывала от нас с мамой свою двуликость... возможно, она сама больше, чем кто-либо другой понимала, насколько ужасны оборотни.

Впрочем, эта мысль приходила мне в голову раньше — и потому она не стала для меня откровением. Тем более сейчас, когда я наблюдала все «прелести» жизни в мире оборотней: развороченный дверной проем сам по себе мог служить прекрасной иллюстрацией к этому мнению.

Однако, обнаженный мощный мужчина, против моей воли приволокший меня в свою комнату, делал это мнение... бесспорным.

Если бы я только могла забыть то время, когда я целовала это натренированное тело... когда сама впивалась в его руки, прося, нет требуя, чтобы они не отпускали меня.

«Это было просто временное сумасшествие», — подумала я растерянно отводя взгляд от обнаженного торса Германа. — «Чем скорее я из этого всего выберусь, тем быстрее я всё это забуду».

— Ты уже одна из нас, Наташ, — улыбнулся тем временем Герман.

Он явно слышал всё, о чем я сейчас думаю, и потому демонстрировал себя во всей красе...

Проведя рукой по своим кубикам пресса, он поднял руку вверх, к своей груди, и дальше к мускулистой, даже не волчьей, а почти бычьей шеи.

Внимательно следя глазами за моим взглядом, он склонил голову на бок и снова продемонстрировал мне место своей метки.

— Чем скорее ты поймешь, что ты теперь моя жена, тем легче тебе будет принять свою новую жизнь.

В этот раз мне показалось, что Герман не совсем правильно уловил мысли, которые были в моей голове, но я не стала его поправлять.

Нет, я признавала, что последние два дня я вела себя... довольно раскованно, но даже это не могло изменить моего стремления выбраться из мира оборотней.

«Кажется».

Герман смерил меня долгим взглядом.

Я ожидала, что он что-то скажет в ответ на мои мысли, но Герман вместо этого многозначительно хмыкнул, а затем вообще отошёл к столу. Точнее, к стулу, на котором сейчас небрежно весела его куртка.

Когда Герман взял куртку в руки, я подумала, что он собирается надеть её — и это выглядело также странно, как моё поведение в минувшие пару дней... в том смысле, зачем голому мужчину надевать сразу куртку? Тем более, что и низ у него был не прикрыт.

— Кажется, в последние полтора суток тебя это не смущало, — усмехнулся Герман, оставаясь стоять ко мне полубоком.

Из того положения, как он стоял, я могла отлично рассмотреть бугрящиеся его мышцы на его спине, но не могла понять, что он делает.

Лишь когда я немного сместилась, я поняла, что Герман что-то ищет в одном из карманов своей куртки.

Мне не пришлось долго гадать, зачем он это делает … именно сейчас, потому как Герман почти сразу повернулся ко мне, с ухмылкой продемонстрировав паспорт.

— Что это? — спросила я, когда Герман протянул мне красную книжицу.

Он приподнял бровь и кивнул на паспорт в его руке, но вслух произносить ничего не стал, явно предлагая мне самой всё для себя прояснить.

Что я и сделала.

Осторожно, чуть ли не кончиками пальцев, взяла у него паспорт... и поколебавшись недолго, открыла его.

Паспорт был совсем новеньким, ещё даже как-будто бы пах чернилами, и казался вполне обычным паспортом гражданина Российской Федерации... только вот на третьей странице с фотографии на меня смотрела... я сама, собственной персоной.

Но это точно был не мой паспорт.

Не мой!!!

Мой уже порядком затертый, хоть я и использую обложки. И фотография у меня на паспорте другая...

Почему-то эти детали появились в моем мозгу раньше, чем остальные, куда более очевидные вещи.

— Что это? — повторила я свой вопрос, взглянув на Германа.

И только после этого я снова опустила взгляд вниз... и прочитала всё то, что было написано рядом с моей новой фотографией.

Чужая фамилия... моё имя.

Левицкая Наталья Сергеевна.

— Что? — я подняла потрясенный взгляд на Германа. Он в этот момент явно упивался моей растерянностью. Не дождавшись от Левицкого ответа, я быстро пролистала паспорт, найдя на одной из последних страниц штамп ЗАГСа, по которому получалось, что месяц назад Левицкий Герман Павлович и я сочетались законным браком в ЗАГСе города Мурманска.

Месяц назад... в день, когда я оказалась в лесу с Марианной.

Месяц назад!!!

Я смотрела на Германа... и не могла поверить в то, что он сделала.

— Как? — только и спросила я. — Зачем, Герман?

На что Левицкий просто пожал плечами.

— Наташа, я уже говорил тебе, что для нас, оборотней, человеческий обряд бракосочетания неважен... Для тебя, насколько я понял, важен не обряд, а статус, поэтому... — в этот момент Герман кивнул на паспорт. — Отныне и навсегда — ты моя жена.

Я смотрела на Германа и понимала... понимала, что всё ещё хуже. Он не просто нечеловек — оборотень. Он ещё просто бесчеловечный тип, который даже не понял чудовищность своего поступка.

— Обычно такие вещи спрашивают... — протянула я, всё ещё не зная, как мне реагировать. Ругаться? Плакать? Устроить истерику?

Герман молча смерил меня взглядом — выразительным, долгим взглядом. А я снова уставилась на новый паспорт — точнее, на штамп в паспорте.

Месяц назад... Месяц назад!

— Получается, наша свадьба состоялась ночью в лесу, — зло хохотнула я, бросив паспорт на кресло. — Вместо белого свадебного платья — сугроб, вместо выкупа невесты — предательство её подружки, вместо первого поцелуя законных супругов — насилие над моим телом.

Мне удалось своей короткой фразой стереть довольную ухмылочку с лица Левицкого.

— Наташа...

— Я хочу уехать, — мотнула я головой. — Сейчас же.

Я думала моего ледяного тона и презрения во взгляде хватит, что Герман оставил меня в покое.

Он на самом деле кивнул и отошёл к гардеробу, давая мне чуть больше свободного пространства для вздоха.

Но этого было недостаточно! Я хотела вообще остаться одна.

— Я хочу уехать, — повторила я свою просьбу.

— Как хочешь, — спокойно протянул Герман в ответ, открывая при этом дверцу шкафа.

— Одна, — попытала я удачу.

Герман, который в этот момент уже вытащил с полки темные джинсы, резко повернулся в мою сторону.

Приподняв бровь, он многозначительно усмехнулся.

— Наташ, одна ты теперь уже точно никуда не поедешь, — заявил он, как ни в чем не бывало вернувшись к своему надменному командному тону. — Либо мы едем вдвоем, либо ты остаешься здесь.

Он не прерывал своих сборов, не смотрел на меня выжидающе — ожидая, когда я сама выберу подходящий для себя вариант. Он швырнул в меня паспортом, выставил ультиматум... и продолжил просто одеваться.

Но самое худшее заключалось в том, что я понимала — он не отступится.

Несмотря на кажущуюся мягкость его действий, решения Германа никогда не менялись, и я понимала, что это его последнее слово.

Мы вернулись назад — с того места, с которого начали... я по-прежнему должна буду делить с Левицким свою жизнь, только теперь он имеет на меня все права как муж... по законам людей и законам оборотней.

«Наташка, что ты наделала, дуреха!» — захотелось закричать мне на саму себя.

Что я наделала...

Я зажала рот рукой, пытаясь... не знаю, пытаясь придумать, как мне вернуть всё назад.

Как мне вернуться к тому моменту, когда Герман попросил пожить меня в его квартире, вместе с ним, один месяц, чтобы он сумел взять своего зверя под полный контроль.

Хотя бы к этому моменту... если уж мне вообще никак нельзя уехать из города.

«Теперь ты его жена, Наташа... он сделал всё так, что ты официально его жена. И ничего нельзя с этим поделать».

Я горько усмехнулась, полагая, что подавать мне на развод бессмысленно.

И всё же... я не могла так просто взять — и согласиться вернуться назад. Как мы теперь будем существовать вдвоём в его квартире, где только одна спальня?

После всего, что между нами было...

Левицкий, поймав мой взгляд, многозначительно кивнул.

— Рад, что ты это понимаешь.

Но на самом деле я не понимала. Я не понимала не только оборотней, не только Германа и тех, кто его окружали, я не понимала саму себя.

Мне всегда казалось, что я довольно разумный человек. Не то, чтобы я жила только разумом, игнорируя эмоции, но я всегда умела если не сдерживать, то по крайней мере придерживать свои порывы, не давая им взять вверх над логикой.

Но теперь, встретив на своем жизненном пути оборотней, я уже не узнавала себя, не понимала своих собственных поступков — зачем я иногда что-то делаю.

Я могла понять, для чего я сбежала от Германа — для чего я бросилась на вокзал, села в поезд и смылась экстренно из города без вещей и документов.

Но я не могла понять, для чего я пыталась здесь изображать Луну Стаи.

Слушала тетю Люду, интересовалась прошлым Германа...Принимала его в своей постели.

Моё сердце внезапно как будто пропустило удар, как бы давая мне понять, что вот оно — вот она, самая главная мысль, которая до меня до сих пор не доходила: зачем я пустила Германа в свою кровать, зачем так бездумно отдавалась ему — так, будто именно это было самое важное в моей жизни? Ведь после всего, через что мне пришлось пройти... как я вообще могла испытывать к нему влечение — да ещё такое влечение?

Я на секунду прикрыла глаза, чтобы выкинуть из головы те горячие образы, которые запечатлелись в моей памяти: наши переплетенные тела, разгоряченное дыхание — одно на двоих, и сильные мужские ладони скользящие по моей влажной коже...

Выкинуть это из головы. Незамедлительно.

Я даже немного тряхнула волосами, перед тем как открыть глаза — вот как сильно старалась выкинуть все эти мысли из своей памяти. Правда, это не особенно помогло, потому что стоило мне только заново открыть глаза, я тут же встретилась взглядом с Германом.

Левицкий, который к этому времени уже надел белье, джинсы и какую-то тонкую футболку с длинным рукавом, снова повернулся ко мне и сейчас внимательно меня разглядывал.

Я ощутила волну жара, которая прошлась мощным тайфуном по моей груди, которая тут же, стоило Герману снова поднять взгляд до моего лица, сменилась холодным остужающим ветерком.

Это было так странно, что я растерянно посмотрела на себя вниз — и только в этот момент я вспомнила, что Герман расстегнул (или все же порвал) мою одежду спереди — и моя грудь сейчас была практически обнаженной.

«Как я это не почувствовала раньше?» — удивилась я, и тут же тяжело вздохнула, понимая, что после всего, что произошло ЭТО было самой меньшей моей проблемой. Неудивительно, что мозг не посчитал непорядок в одежде за что-то важное — он был занят проблемами совсем иного толка.

Герман покачал головой.

— Наташ, по моему, ты упорно ищешь проблемы там, где их нет, — произнес он с полуулыбкой на лице.

Но я в этот момент только и думала, что о своём невольном стриптизе.

— Я пойду, переоденусь, — растерянно сказала я, понимая, что если мы на самом деле собираемся в город, то мне по любому надо будет сменить одежду.

Герман кивнул и как ни в чем не бывало продолжил одеваться.

Но когда я, осторожно миновав развороченный проход между нашими комнатами, уже практически скрылась в своей спальне, он всё так не удержался от уточняющей ремарки:

— Наташ, постель всё время была моя... так что не ешь себя лишний раз поедом.

Я переоделась, используя вещи, которые были в гардеробе и готовая села на краешек кровати, ожидая когда Герман позовёт меня на выход.

Это всё было похоже на какой-то странный кошмар, когда ты что-либо делаешь только потому, что у тебя нет никаких других вариантов. С какой-то странной отрешенностью я осознавала это, понимая, что другого выхода из всего этого для меня и правда нет.

«Нет ли? Документы можно легко переделать... А если они настоящие, то можно просто развестись... не здесь конечно. Но в Москве, к примеру».

— Нет, Наташ, никакого развода, — раздалось позади меня, после чего меня сзади обняли сильные мужские руки. Притянув меня к своей груди, Герман произнес на ухо. — Ты же знаешь, что у оборотней не бывает разводов.

После этого он взял мою ладонь и протянул её к своей шее, заставив опустить мои пальцы на то место, куда несколько часов назад я его укусила.

— Брачная метка — не кольцо, которое можно просто снять и выкинуть, — хмыкнул Левицкий. — Она будет со мной до конца жизни.

После этого Герман замолчал, давая мне возможность проникнуться моментом.

Я на самом деле задумалась.

Несмотря на всю странность того, что происходило во время полнолуния, Герман кое в чем действительно был прав: я прекрасно знала, что означает брачная метка у оборотней.

Я понимала , зачем Герману нужен именно мой укус ему в шею — то есть, когда он просил меня поставить ему метку, я понимала, чем мне всё это грозит. Но вместо того, чтобы бежать от него куда глаза глядят, я со всем присущим мне энтузиазмом сделала то, что он просил.

Укусила. Поставила метку.

— Подтвердила наш брак, — закончил за меня Герман. — Да, Наташ, всё так. Если ты хочешь попасть домой до полночи, нам надо выезжать уже сейчас.

Казалось, для Левицкого все важные вопросы уже были решены, и остались только незначительные, хозяйственные вопросы: когда и как ехать в Мурманск, что мы будем есть на ужин... и прочее, прочее, прочее.

А у меня просто не было сил.

Я чувствовала себя раздавленной, разбитой, полностью уничтоженной.

Как я оказалась в такой ситуации?

Пока мой мозг пытался найти хоть какой-то более-менее адекватный ответ, я покорно последовала за Германом вниз, на первый этаж дома. Дома, который мне не нравился.

В поместье Германа я чувствовала себя куда скованней, чем в городской квартире, даже несмотря на то, что там у меня не было отдельной комнаты. Хотя с Германом отдельная комната — это просто условность.

«И всё же, как хорошо, что мы уезжаем!»

Мне хотелось вздохнуть от облегчения.

— Подожди пару минут внутри, — произнес тем временем Герман, направляясь к входной двери. — На улице похолодало. Не хочу, чтобы ты заболела.

Мне захотелось ответить, что я не сахарная. Нет, не оборотень, конечно, как все они тут вокруг меня, я просто человек — но я не сахарная, и со мной ничего не случится, если я немного постою на холоде...

В последний момент я передумала это говорить.

Зачем?

Стоять рядом с Германом, когда можно хоть немного побыть одной?

Прикусив язык, я кивнула Левицкому и осталась в гостиной, пытаясь в одиночестве разобраться со своим поведением.

Что со мной происходит? Почему я так странно реагирую на Германа?

Почему вместо того, чтобы держаться от него подальше и всеми способами стремиться показать ему, насколько он мне неприятен, я наоборот, веду себя с ним как примерная жена... даже хуже того, как влюбленная в него женщина.

«Возможно, потому, что он тебе не неприятен», — хмыкнул мой внутренний голос. — «Наташ, если ты не из тех, кто скачет по постелям незнакомых мужиков...»

Не из тех...

«... и если ты забыла всё, что тогда случилось в лесу...»

Забыла... а забыла ли я?... или меня просто заставили забыть?

«Не думаю, что оборотни на такое способны».

А если не все оборотни — если только Герман?

Он ведь мог как-то управлять моим телом... возможно, у него имеются ещё и такие способности. Кто знает, может быть, он, как Альфа, как вожак стаи, может контролировать не только тела, но ещё и внутренний настрой людей.

«Если бы он это умел, то стал бы он пытаться уговорить тебя остаться с ним? Или стал бы он крушить дверь между вашими комнатами, если бы можно было просто приказать тебе принять его?»

Все эти противоречивые мысли раздирали моё сознание, вынуждали меня судорожно искать какой-то смысл во всем, что произошло. Я была совсем не уверена, что этот смысл там есть, но... вот в последней моей мысли рациональное зерно определенно имелось: я уже точно знала, что Герман буквально может управлять моим телом как кукловод.

Если допустить, что Герман также может управлять моим настроением и чувствами...

«Давай допустим».

Тогда почему он не воспользовался этим умением, когда я побежала в дом и закрылась у себя в комнате? Почему он не внушил мне, что не надо бояться его зверя, а надо скорее отрыть ему дверь и радостно на него запрыгнуть...

Если бы он мог внушить мне это... разве это было бы не лучше развороченной двери?

«Лучше, конечно... ты бы тогда точно не пришла в неописуемый ужас».

Но он решил не пользоваться этим вариантом... или этого варианта просто не существовало?

Но тогда … Тогда как объяснить всё то сумасшествие, которое со мной тут приключилось? Я прыгнула в кровать к монстру, которого боюсь — и я не просто принимала его ласки, я сама очень даже активно ласкала его в ответ.

«А что, если это ты сама?»

Я, и моё внезапно пробудившееся либидо?

Я сама над собой усмехнулась.

Ну да, конечно... внезапно стала дико озабоченной — до того озабоченной, что легла в кровать с чудовищем.

Именно эта странная... несостыковка в моём собственном поведении не давала мне покоя.

Нет, я не стремилась себя обелить, не стремилась зачеркнуть всё, что случилось между мной и Германом в его большом уединенном доме.

И даже, положа руку на сердце, я честно себе признавалась, что если бы мы с Германом продолжили жить вместе в его квартире, если бы всё между нами развивалось медленно, а Герман бы периодически не обращался обратно в ужасного монстра... может быть, мы и достигли бы когда-нибудь точки общего проживания... общего — я имею в виду с постелью.

Но вспоминая, что произошло буквально накануне... как он вытащил меня из поезда. Как он меня пытался проучить и наказать за мою попытку побега...

Я ведь боялась тогда его! Боялась, была даже в ужасе...

… как всё это закончилось в его спальне?

Внезапно приоткрылась входная дверь, и Герман позвал меня на выход.

Услышав его голос, я поднялась со стула и направилась к выходу, снова мысленно вздохнув от облегчения.

Правильно говорят: дома и стены помогают. И хотя квартира в городе также принадлежала Герману, она не была мне чужой, как этот особняк в поместье, где каждый раз со мной происходили какие-то странности.

Может быть, именно этот дом, это поместье и виновато в том, что я веду себя как идиотка?

— Наташка, — Герман, поджидавший меня возле дверей, недовольно поморщился. — Похолодало же уже, ну...

Я не понимающе посмотрела на него.

Прицокнув языком, Герман протянул ко мне руку — точнее, не ко мне, а к моей куртке, которая была застегнула сейчас на половину.

Потянув за язычок молнии, Герман застегнул куртку до самого конца — и только после этого, осмотрев меня хозяйским взглядом, он довольно кивнул.

— Пошли.

Мы вышли из дома... и сразу же оказались возле машины.

Внедорожник Германа стоял с заведенным мотором прямо напротив крыльца — то есть, даже если бы я выбежала сейчас из его особняка в чем мать родила, я бы вряд ли замерзла.

Я выразительно посмотрела на Левицкого.

— Что? — приподнял бровь Герман. — Я просто не хочу, чтобы ты простудилась.

— Позавчера, когда ты порвал на мне куртку на улице, тебя это не остановило, — напомнила я Герману о его действиях у поезда. — Тогда тебе это не казалось важным?

— Я не контролировал себя... не в полной мере, — проскрипел Герман. — Прости, Наташ, но твой побег...

Он пожал плечами, явно не желая вдаваться в подробности.

— Но мог побег? — уточнила я.

— Без тебя я снова впаду в одичание, — признался Герман. — Мой зверь это прекрасно знает.

После этого в машине повисла тяжелая тишина.

Я хотела его спросить, почему тогда, у поезда, он вел себя как мой враг... ведь в браке, в отношениях между людьми, принуждение не работает... он ведь понимал это — должен был понимать. Почему вместо того, чтобы узнать, что напугало меня, что заставило меня броситься на вокзал, Герман начал указывать мне на моё место в его стае... Стал давить на то, что другой судьбы у меня не будет — только та, которая написана рядом с ним.

Я хотела спросить обо многом... о чем не задумывалась последние два дня... но у меня просто не хватило смелости.

Кажется, сейчас я боялась его ответов — и то, что не смогу их принять.

Наверное, поэтому, несмотря на то, что в машине мы были одни, я так и не начала этот тяжелый разговор.

Но чем дальше мы отъезжали от поместья, чем дольше мы молчали...

… чем больше я думала...

… тем тяжелее мне становилось на душе.

Мы двигались по дороге без всякого сопровождения. Двигались куда-то через лес — и я надеялась, что эта дорога вела в Мурманск, а не в какое-то в другое, незнакомое мне место.

А ещё я то и дело прокручивала в голове слова Германа по поводу его зверя.

О том, что он боялся заново одичать.

Из того, что я уже знала об оборотнях, этого никак не выходило.

Да, истинные пары оборотней крепко привязаны друг к другу. Они чувствуют своих супругов иначе, чем люди. В простых браках оборотни ничем не отличаются от людей, но если пара истинная, то всё меняется. Мужчина никогда не станет одичалым, а женщина … из того, что я слышала, женщину в таких парах муж превозносит до небес.

И да, я слышала, что у нашедших свою истинную пару мужчин одичание возможно только в одном случае — если что-то плохое случится с его парой. Если женщина погибнет, то тогда и мужчина не жилец.

Но в то же время это не означает, что мужчина и женщина, оказавшиеся истинными, не могут, допустим существовать раздельно... Та же Дарья Андреевна рассказывала мне про одного из своих знакомых, чья жена полгода стажировалась где-то в Испании.

Нет, врач Германа, конечно, преподносила всё это как большое испытание для их отношений, мол, их друг к другу сильно тянуло, ведь они «истинные». Но и только.

Никакого одичания, никакого сумасшествия.

Получается, Герман сейчас мне соврал.

Я украдкой посмотрела на Левицкого.

Нет, не похоже... Герман мог что-то не договаривать, мог виртуозно играть словами. Но он обычно не лгал.

Неужели он правда был снова близок к одичанию — тогда, у поезда? А если бы он не удержался...

Сглотнув от страха, перевела взгляд с Левицкого на темную дорогу впереди.

Это был бы конец...

Впрочем, он тогда и без этого сильно меня напугал.

Я вынуждено призналась самой себе, что за месяц, проведенный рядом с Германом, я уже привыкла к нему... к его иногда чрезмерной заботе, когда он как будто не хотел признавать, что я вообще-то самостоятельная совершеннолетняя женщина, к тому же уже один раз побывавшая в браке и даже кое-как пережившая развод.

Я привыкла к его ласковым словам, которые делали мою жизнь чуть ярче; к его смешливому тону, с которым он иногда разговаривал со мной — это не казалось мне обидным, потому что за словами Германа я никогда не слышала настоящей злой насмешки...

Я мысленно прикусила язык, понимая, что всё это звучит абсурдно.

Во-первых, если бы между мной и Германом всё было бы безоблачно, я бы не бросилась при первой возможности на вокзал.

Во-вторых, когда Герман остановил поезд, он своим поступком всего лишь подтвердил, что мои страхи далеко не беспочвенны.

Его злой зверь пугал меня до коликов.

… Пугал так сильно, что уже через пару часов я сама прыгнула к нему в кровать?

Я даже вздрогнула от этой мысли.

Ерунда какая-то получается. Полная ерунда.

Если только...

В конце концов, я не выдержала и прямо спросила Германа об этом. Пусть моя теория казалась даже мне самой полным абсурдом, но всё равно, это было хоть какое-то логическое объяснение моему странному поведению.

— Это ведь ты, да? — спросила я, не поворачивая головы к Левицкому.

— Я? — переспросил Герман весело. — Наташ, ты это о чем?

Казалось, он наслаждался жизнью, ночной дорогой и огнями приближающегося Мурманска — и совсем не слышал того, о чем я только что размышляла.

— То есть, сейчас ты не можешь прочесть мои мысли? — удивилась я.

Поскольку Герман не отвечал, мне пришлось повернуться к нему. И я увидела только его воинственный профиль. Герман был полностью сосредоточен на дороге.

— Наташ, у тебя сейчас в голове столько мыслей, что мне кажется, даже ты сама вряд ли нормально можешь в них разобраться... — дипломатично, после долгой паузы, протянул он.

И ведь оказался совершенно прав. Я не могла разобраться сама. Я не могла разобраться одна... во всем этом. Поэтому я вынужденно кивнула. Вынужденно — так как мне очень не хотелось признаваться в том, что я сама не понимаю, что со мной происходит. Хотя...

А почему бы и нет? Он уже имел моё тело — так, как ему хотелось. Какая разница, если он ещё получит немного моего душевного «я»?

— Есть такое, — согласилась я. — Я не могу понять...

Я замолчала, не зная, как начать.

— Наташ? — Герман ненадолго отвлекся от дороги и вопросительно посмотрел на меня.

— Почему я все это сделала? — спросила я, изо всех сил стараясь подавить неловкость.

— Всё «это»? — переспросил Герман, но я заметила на его лице тщательно скрываемую улыбку. Благо, Герман не стал делать вид, будто он не понимает, что я имела в виду.

Снова повернувшись ко мне, он просто пожал плечами.

— Наташа, «это», как ты говоришь, самая естественная и правильная вещь в мире. Для моей расы то, что я нашел тебя — благословение. А то, что ты помогла вернуться из одичания — настоящее чудо. Мы — истинная пара, мы обменялись метками, и это значит, что мы связаны душой и телом. Нравится тебе сейчас это или нет, но мы связаны навсегда.

Я вздрогнула.

Герман, не обращая внимание на моё состояние, продолжил.

— Я не могу точно почувствовать, что именно напугало тебя — так сильно напугало, что ты резко изменила своё поведение... Но мы это всё преодолеем, поверить мне.

«Когда именно напугало?» — хотелось спросить мне, потому что я понятия не имела, какой именно эпизод Герман имеет в виду.

В это время его серые глаза поймали мой испуганный взгляд.

— Малышка, я знаю, что тебе нелегко сейчас, — протянул Левицкий, снова отвлекшись на пару мгновений от дороги. — Но ты привыкнешь.

«Привыкну... привыкну к чему?»

Я боялась этого спрашивать.

А Герман, судя по всему, не спешил просвещать меня.

Поэтому в салоне автомобиля повисла тяжелая тишина.

Я не знаю, что именно хотел сказать своей фразой Герман, но его «ты привыкнешь» ничем не помогло мне.

— Ты просто боишься того нового, что вошло в твою жизнь, — решил пояснить Герман. — Это нормально и даже объяснимо.

— Дело не в этом, — покачала я головой. И, ненадолго замолчав, наконец-то смогла сформировать свой главный страх. — Мне кажется, что сейчас я боюсь себя саму... точнее, не боюсь, а не доверяю самой себе.

Герман ничего не ответил, и я продолжила.

— Меня пугает это. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного: в один момент мне хочется убежать, вернуться к своей нормальной жизни, в другой момент я не могу от тебя оторваться.

Герман кивнул.

— Всё правильно.

— Нет, неправильно. Это ненормально Герман. — Я растерянно потерла ладони друг о друга. — Если я не могу понять даже того, что происходит со мной, то как я могу думать «о нас»?

— Это как раз то, о чем я и говорю, — кивнул Левицкий. — Наташка, ты просто боишься...

— Чего? — нервно воскликнула я.

Герман пожал плечами.

— Новых ощущений, своего нового статуса... в общем, всех тех перемен в жизни, которые с тобой случились.

Я задумалась, искренне пытаясь проверить, так ли это. Боюсь ли я?...

Боюсь.

Но дело не в этом.

— Дело не только в этом, — покачала я головой.

— Дай нам время, — почти повелительным тоном «попросил» Левицкий. — Дай себе время. Не сражайся со мной, с нами. Любым отношениям нужно время.

— Ты не понимаешь, Герман, — тяжело выдохнула я. — Я уже один раз была замужем. И отношения, о которых ты говоришь — они уже тоже случались в моей жизни.

И хотя жить с москвичом и жить с оборотнем — это две большие разницы, я всё равно чувствовала, что дело не в этом.

Я всегда понимала, что я чувствую к Аркадию. У меня никогда не было такого огромного эмоционального разброса: от страха до симпатии, от ненависти до любви... да ещё за такое непродолжительное время. Если разобраться, то днем я убежала от Германа на вокзал, ночью, когда он вытащил меня из поезда, я боялась умереть от ужаса... а уже под утро целовала его в постели как будто он был единственным мужчиной на земле.

Так не бывает.

— Ты влиял на меня как-то? — наконец, нашла я в себе силы прямо спросить Германа о своих подозрениях.

Я ожидала какой угодно реакции: короткого насмешливого хмыка в ответ, короткого «да ты сдурела, Наташка» или «конечно, повлиял... своей харизмой» — в общем, я ожидала чего угодно, только не того, как на самом деле отреагировал Герман.

После того, как я задала этот вопрос, Левицкий, резко сбросив скорость, повернулся ко мне.

— Что. Ты. Имеешь. В. Виду. — спросил он каким-то механическим голосом. Точнее, возможно, мне это только показалось, но тем не менее тон Германа меня испугал.

— Ты управлял моим телом, — напомнила я Герману. — Откуда я знаю, вдруг ты также можешь управлять моим желаниями?

После чего он снизил скорость до минимума. Это не было проблемой для окружающих, так как на лесной вечерней дороге мы были совсем одни.

А Герман тем временем не отрывал от меня взгляда.

Я не могла понять, какие чувства его сейчас его обуревали — его лицо казалось высеченным из камня, а взгляд как будто отражал вечернюю дорогу: темный, полный холода и снега взгляд.

Если честно, то я не знала, чем я его так обидела...Мне самой мой вопрос показался вполне естественным... в сложившихся обстоятельствах.

— Все, что угодно, лишь бы не признаваться себе самой в своих собственных желаниях, — отрывисто произнес Герман. — Да, Наташ?

— Я имею право так думать! — возмутилась я.

— Естественно, — хмыкнул Левицкий. — Естественно, имеешь.

Он протянул ко мне руку, на которой мгновенно отросли длинные острые когти. Нет, он не пытался сейчас причинить мне ими боль, или испугать меня — я почему-то сразу это поняла. Герман как будто просто не сдержался — только и всего.

Махнув передо мной своей страшной рукой, он вернул ладонь на руль и громко рыкнул.

— И, надо признать, ты делаешь всё, чтобы не думать иначе! — процедил Герман сквозь зубы. — Вместо того, чтобы просто принять нашу связь как драгоценный подарок, ты трахаешь мозги и себе, и мне заодно, пытаясь выдумать причину, по которой мы не можем быть вместе!

— Я просто пытаюсь понять, почему я так на тебя реагирую! — возмутилась я в ответ. — Это ведь ненормально...

— Именно поэтому ты не слышишь меня, когда я как заведенный петрушка повторяю тебе, что это-то как раз и нормально, — фыркнул Левицкий. — Мы истинная пара, Наташа. Для оборотней эта связь всё равно что любовь...только куда более сильнее и крепче.

— Но я-то ведь не оборотень, — напомнила я Герману. — Я — человек!

— Я слышу твои мысли, хоть и не должен. Ты повинуешься приказам моего зверя словно одна из волчиц моей стаи, хотя у тебя точно нет этой самой волчицы. Неудивительно, что ты так же среагировала на полнолуние!

Я на секунду замерла, пораженная последней фразой Германа. И вспомнила те отрывки из разговоров работниц... про полнолуние.

Что они там говорили... что меня пробрало, хотя и не должно было? Или что-то в этом роде...

Что хоть я и человек, но повела себя как...

«Даром, что человек, а как мужика зарядила, а?» — вот именно так они сказали. А потом ещё спорили, почувствовала ли я истинную связь или нет, ведь я человек.

Получается...

— Так это полнолуние на меня так повлияло? — спросила я, ошарашенно глядя на Левицкого.

Герман не стал меня разубеждать в ответ. О нет, пожав плечами, он коротко произнес.

— Скорее всего.

— И знал об этом? — уточнила я.

Левицкий, снова отвлекшись на несколько секунд от дороги, посмотрел мне прямо в глаза.

И промолчал.

— Ты знал об этом, Герман, — повторила я свою фразу. Но уже не как вопрос, а как утверждение. — Когда ты нашел меня в поезде, ты понял, что я начинаю тебя чувствовать... и поэтому изменил свои планы. Вместо того, чтобы устроить моё представление своей стаи, ты решил сильнее привязать меня к себе, да?

— Я не принуждал тебя, — напомнил мне Левицкий, крепче сжав руль пальцами, которые сейчас казались неестественно белыми.

— Нет, конечно, — кивнула я. — Ты не принуждал меня к этому. Ты просто хитростью сделал так, чтобы я поставила тебе метку, завершив ваш ритуал бракосочетания. И тем самым навсегда отрезав себе путь из вашей общины. Да, Герман?

— Ты сама захотела этого, — продолжал настаивать на своём Левицкий. — И ты прекрасно знала, что будет означать твоя метка на моём теле.

— Я захотела этого, будучи в невменяемом состоянии, — замотала я головой, пораженная коварством Германа. — А теперь, когда полнолуние прошло, я очнулась.

— Да что ты? — тихо фыркнул Герман. — Какое для тебя неудобство.

— Ещё бы, — абсолютно также в ответ хмыкнула я. — Я ведь не смогу изменить этого решения.

Это был не вопрос. Я знала, что уже ничего поделать нельзя — только одна метка Германа, нанесенная мне, сильно всё осложняла с точки зрения законов оборотней. Теперь же...

Я вспомнила про свой новый паспорт ...и уныло согласилась с тем, что мой укус в шею Германа стал моей своеобразной подписью под свидетельством о браке.

«Это даже куда хуже... ведь у оборотней не бывает разводов».

— Наташ, — миролюбиво протянул Герман.

Я же покачала головой.

— Ты обманул меня, — возмутилась я.

— Наташа.

— Нет, Герман. Ты обманул меня. — Сделав ударение на второй фразе, я добавила. — Я не знала, как на меня влияет полнолуние, но ты прекрасно это знал. И ты воспользовался этим.

Я прижала ладонь к губам, чувствуя, что не могу больше сдерживаться. Мне хотелось плакать — рыдать в голос от возникшей несправедливости.

Я отвела взгляд в сторону, чувствуя, что не могу сдержать наворачивающиеся слезы.

— Я бы всё равно не отпустил тебя, — тем временем, абсолютно спокойно протянул Герман, никак не отреагировав на моё состояние. — Ты стала моей женой не вчера, когда поставила на мне свою метку. Ты стала моей женой в тот момент, когда я впервые учуял твой запах.

— Когда на меня набросилось одичавшее чудовище! — в слезах, перестав их скрывать, воскликнула я.

— Да, — легко согласился со мной Герман. — На тебя набросилось чудовище, которое ты превратила обратно в человека. И это связало нас до конца жизни, Наташ. Куда сильнее и крепче, чем все ваши ЗАГСы, штампы в паспортах и прочая ерунда.

Герман, не выпуская руль из руки, наклонился ко мне. Я хоть и не смотрела сейчас в его сторону, но чувствовала его дыхание на своей шее, ощущала его присутствие совсем рядом со мной.

— Ты моя жена, Наташа. До скончания времен. Нравится тебя это или нет.