Глава 36

Глава 36

Конюшни я до сих пор видела только снаружи и мимоходом. Ну конюшни и конюшни, что там смотреть.

А зря.

Потому что внутри это был собор. Не в смысле, что там нетопыри водятся и кто-то воет на луну - нет, исключительно в архитектурном плане.Честное слово, собор. Своды уходили вверх, теряясь в полумраке, узкие высокие окна пускали внутрь косые столбы света, и в этих столбах медленно, торжественно кружилась пыль. Каменный пол с желобками для стока, широкий проход посередине, и по обе стороны - стойла. Просторные, добротные, дубовые, с коваными решётками поверху, каждое хоть под бал сдавай. Ну не бал, но видала я прошлом своём мире бары меньше, чем эти стойла. В глубине угадывался небольшой манеж - крытый, с песком.

Красота и простор. Счастье примерно для сорока лошадей.

Которых нет.

— Сорок голов стояло, - с гордостью и печалью разом сказал Кузьма Еремеич, и голос его гулко ушёл под своды.— Выездных две шестёрки, верховых восемь, а прочие - рабочие, тяжеловозы. Овса одного, бывало, возами возили. А нынче, стал-быть, вот.

“Вот” стояла в третьем стойле от входа и меланхолично жевала. Ясная посмотрела на нас, вздохнула и жевать продолжила.

А в стойле напротив обнаружились кабаны, те самые, на которых Эйнар и Эйра приехали.

Их было двое. Точнее, их было двое, но по объёму - на пятерых тянули. Матёрые секачи, гномья порода, живая иллюстрация к слову “вломить” и “стоптать”. Они лежали бок о бок, тесно, как два бочонка в погребе, и глядели на меня маленькими умными глазками.

— А почему они вместе-то? - удивилась я.— Стойл же, вон, тридцать восемь пустых.

Кузьма Еремеич снял картуз, почесал в затылке и надел обратно.

— Пробовал, Елизавета Андреевна. Разводил. Так они, значит, того. Орут.Один орёт - другой отвечает. Всю ночь. И в стенку с разбегу, значит, того.А под утро Хрым доску выставил и к Грыму перешёл. Вместе легли и умолкли. Я подумал-подумал, да и не стал больше судьбу-то испытывать. Пущай уж вместе, чего. Доска-то дешевле нервов.

— И в самом деле, - согласилась я.

Хрым - или, может, Грым - согласно хрюкнул.

Вот в этой самой конюшне-соборе я и собиралась разместить типографию.

Не во всю конюшню, конечно. Отделить бы дальнюю часть, за манежем: там и стены глухие, и потолок пониже, и - самое главное - запасной выход прямо во двор, широкий, двустворчатый, телега пройдёт. Значит, ящики не придётся таскать через весь неф мимо Ясной. А Ясная у нас дама пожилая и достойная, ей стук и грохот ни к чему.

— Кузьма Еремеич, а если мы вот тут перегородку поставим?, - предложила я.

— Так… Тогда вот, от три стойла от входа, и ставить, - обрадовался он и тут же вытащил из поясной сумки бечёвку с узелками, кусок мела и огрызок карандаша за ухом.— Тут-то оно самое и место. Тут аккурат балка идёт, к ней и вязать будем. И для скотинки если вдруг, то по три стойла с каждой стороны, должно хватить…

Кузьма Еремеич тут же начал что-то бормотать и на пальцах складывать-прикидывать, а там ставить карандашом метки на стенах.

“Стену поддержу. Будет тихо и прочно. Камень послушается, только нужно время”, сообщил у меня в голове знакомый голос Эльтена. Я и не заметила, как мысленно потянулась к нему в начале разговора с Кузьмой Еремеичем.“Ты ж моё сокровище”, отправила мысленный посыл хранителю. В ответ пришла тёплая волна удовольствия.

Дальше мы с Кузьмой Еремеичем ползали по полу с бечёвкой и мелом. Заодно на стенах ставили метки, определяя, что куда встанет.

Место под станок. Фёдор Макарович говорил - один. Но кто ж на растущее производство размечает под одну машину? Закладываем под два, второй потом купим. Значит, вот здесь и здесь.

Сушильные стеллажи - оттискам надо сохнуть, а сохнуть им надо где-то, и это «где-то» должно быть сухим, тёплым и не проходным. Вдоль южной стены, под окнами.

Склад бумаги. Бумага боится сырости - значит, подальше от желобов, на поддонах, не на полу.

Склад готовой продукции - отдельно, ближе к воротам, чтоб грузить и не носить через весь цех.

Наборные кассы - свой угол, светлый. Наборщику в темноте работать - глаза выкинуть.

Переплётная.Комната для гравюр.Кабинет управляющего - маленький, но с дверью, потому что человеку, который работает головой, нужна дверь. От шума и вообще. И сейф ещё сюда же поставим, для ценного.И, пожалуй, ещё закуток под мастерскую художника - если мы соберёмся давать цвет вручную, а мы соберёмся совершенно точно. Кузьма Еремеич только согласно кивнул, и нанёс разметку ещё на одно стойло.

Мел крошился, Кузьма Еремеич покряхтывал, конюшня гудела от шагов и голосов.

На гул и пришли, как мухи на мёд буквально. Разумеется, вся троица сразу.

— Ой, а что это вы тут делаете? - прозвенела Зузана из-за перегородки, которой ещё не было.

— Мы услышали, что стучат, - пояснила Эйра.

— И ходят, - добавил Эйнар.

Я и рта раскрыть не успела, как троица растеклась по размеченному полу и там, на полу, немедленно завелась.

— Свет тут никуда не годится, - Эйнар потыкал пальцем в потолок.— Окна высоко, зимой в четыре пополудни уже сумерки. Ставить кристаллы надо под своды, в отражатели. У нас в штреках так. Дёшево.

— И воздух!, - Эйра размахивала руками, - воздух гонять надо. Вытяжку. Иначе задохнётесь.

— Тут же своды под небеса, - удивилась я, - какое “задохнётесь”?

Троица переглянулась и посмотрела на меня с той особенной жалостью, с которой умные дети смотрят на бабушку, не понимающую очевидного.

— Бумажная пыль, почтенная Умм-Уммин, - терпеливо сказал Эйнар.— Она в воздухе висит. И она горит, - печально вздохнул он же, что-то вспоминая.

— Горит!, - счастливо подтвердила Зузана, - не хуже угольной! А если её много и она в воздухе - то не горит, а хлопает! Прям ух!

И она изобразила руками, как именно оно хлопает. Получилось убедительно.

Я представила себе типографию. Бумагу. Краску на масле.Керосиновые лампы, которые тут ставить не будем, но кто-нибудь всё равно принесёт свечку. И пыль, которая “хлопает”.

— Противопожарные артефакты, - медленно сказала я, - штуки четыре. Нет, шесть.

— Восемь, - вздохнул Эйнар, - По углам и над станками. И песок. Песок всё равно ставьте, артефакт артефактом, а песок - вечен.

Вот за что я люблю гномов! Они полжизни проводят в местах, где всё норовит обвалиться, вспыхнуть или затопить, и потому воспринимают технику безопасности не как скучную бумажку, а как способ дожить до ужина. Песка тут, слава богу, полный манеж, но нужно и отдельные ящики прям к станкам в помещение приставить. И вообще в каждое. Каждому жителю - по огнетушителю, как говорится.

А тут мысль моя плавно свернула к воде.

Вода тут была - колонка во дворе и корыта для лошадей, вот и вся водная система.А производству вода нужна. И людям, которые весь день в краске и свинце, вода нужна тем более - руки мыть перед едой не из вежливости, а чтобы не отравиться.

Значит, водопровод.Значит, душевые - хотя бы две, для смены. Значит, придётся звать кого-то, кто в трубах понимает лучше, чем я, а я в них не понимаю ничего.

И - я огляделась ещё раз - вот тут, у окна, где света много и от станков далеко, будет общая комната. Стол, лавки, чайник, артефактная печка. Чтоб можно было сесть, выдохнуть, поесть по-человечески. И собрание провести, если что.

Потому что люди, которые едят стоя над станком, работают хуже.Проверено. В другой жизни, но проверено, и неоднократно.

Кузьма Еремеич записал всё огрызком карандаша на обороте какой-то накладной, посмотрел на список, посмотрел на меня и крякнул.

— Работы-то, Елизавета Андреевна…

— Работы много, - согласилась я, - зато осмысленной.

План вышел приличный.До вечера время ушло, чтобы вычистить помещения и довести до готовности.

Кузьма Еремеич, Аристарх Львович, я и Серафима носили туда-сюда всё необходимое. От работ в конюшнях была освобождена только Марфа Васильевна, потому что кухня - это святое.Троица химерологов колдовала над трубами и артефактами, а я подписывала одну бумагу за другой и училась не вздрагивать от слова “смета”.Выносили труху, скребли, мыли, белили. Кузьма Еремеич командовал, деревенские парни, нанятые в помощь, таскали и глазели по сторонам.Эльтен уговаривал камень, и камень поддавался: с каждым часом в дальнем конце становилось глуше, будто кто-то накрывал звук периной. Ясная косилась на суету с философским спокойствием. Кабаны спали.

И вот, когда до полной готовности оставалось всего ничего - как раз к нам подкатила телега.

На телеге сидели Михал, Фёдор Макарович и ящики.