Глава 37

Глава 37

Фёдор Макарович Бельтц был бледен, встревожен и переживал за ящики так, словно каждый из них был одновременно и стеклянным, и золотым.

— Приехали, - сообщил Михал и слез, - долго, но уж больно аккуратно шли.

Дальше началась разгрузка, а с ней и переименование.

— Макарыч, ты с угла бери, с угла!, - командовал Кузьма Еремеич.

— Макарыч, куда этот?, - гудел Михал.

— Макарыч, а тут “не кантовать”, это как? - уточняли парни.

— Я, в-вообще-то… Фёдор Макарович, - сказал Фёдор Макарович куда-то в пространство.

Пространство не отреагировало. Пространство носило ящики.

Он открыл было рот. Постоял. Посмотрел, как шестеро здоровых мужиков ждут от Макарыча указаний, потому что больше ни от кого их ждать не приходится. И махнул рукой. Через полчаса его уже звали Макарычем все, включая Катти.

Я подогнала Руссо-Балт с первой партией ящиков прямо к запасному выходу будущей типографии. Который отныне у нас выход основной, парадный и единственный. Хромированный грифон на капоте въехал в конюшню-собор с таким видом, будто всегда тут и жил.

И тут случилось неизбежное.

Ящики носили. Макарыч бледнел при каждом стуке, но командовал толково.Тот ящик к стене, этот на попа не ставить, этот вообще не трогайте, я сам.Кассы - в угол. Литеры - под замок. Валики - в тень.Макарыч бегал вдоль вереницы носильщиков, внимательно смотрел, что куда ставить, а где ни в коем случае ничего не ставить, и время от времени охал над особо драгоценным свёртком.

А неразлучная троица куда-то делась.

Я заметила это часа через полтора, когда телега опустела, а Руссо-Балт стоял с распахнутыми дверцами. Не было ни Зузаны, ни близнецов. Тихо. Подозрительно тихо.

— Макарыч, а станок в каких ящиках? - спросила я осторожно.

Макарыч посмотрел на пустое место, где ящики со станком стояли ещё несколько часов назад.Побелел так, что я всерьёз испугалась за его здоровье. И побежал.

Мы за ним.

В отведённом под печатный станок помещении, под сводом, в столбе пыльного света стоял станок. Собранный. Целиком.

Возле него, довольные собой до неприличия, стояли три химеролога.

Макарыч прибежал первым.

Заметался вокруг станка, охая и причитая, ощупывая каждую деталь так, будто у него на глазах кто-то женил его единственную дочь без спроса.Но вроде бы успокоился, обнаружив, что всё собрано верно - до последнего винтика, до последней рейки. Но всё равно продолжал кружить вокруг станка, как ворона над гнездом.

— Механизмус хороший, - важно заключил Эйнар, обойдя станок кругом и постучав по деревянной раме костяшками, - жаль, деревянный. Хрупко очень.

— Хрупко-хрупко, - подтвердила Эйра, задумчиво разглядывая узел передачи.

Фёдор Макарович Бельтц, человек тихий, вежливый и заикающийся, оббежал за это время станок по кругу ещё четыре раза, издавая при этом звуки, которые описать можно только как причитания.“Ой. Ой, эт-то ж что... Ой, а винт. А рама. А т-тимпан, т-тимпан-то, он же…”Макарыч лез под станину, вставал на цыпочки, дул на что-то, трогал что-то пальцем и снова причитал.

Потом замолчал.

Потом взял из ящика какую-то железку, приложил, посмотрел вдоль.

И сел прямо на пол.

— В-всё в-верно, - сказал он в никуда, - И п-по уровню в-выставлено. К-клинья подбили.

— Пол со скосом, - пожал плечами Эйнар, - на полпальца к востоку. Мы подбили.

— Механизмус хороший, - теперь вздыхала уже Эйра, - жаль, деревянный.

— Хрупко очень, - ёщё раз припечатал Эйнар.

Макарыч посмотрел на них снизу вверх с пола. Открыл рот. Закрыл. Кажется, впервые в жизни ему сказали, что его сокровище, его станок, его тимпан и его рама - хрупкие. И сказали с искренним сочувствием.

Катти сходила за Марфой Васильевной. Точнее, за корзиной от Марфы Васильевны. С пирожками и взваром в бутылках.

Так что новоселье типографии мы отметили прямо на крышке ящика с надписью “ХРУПКОЕ”. Пироги с капустой, пироги с яйцом и луком, солёные огурцы, холодный ягодный взвар в запотевших бутылях. Румяные шанежки с творогом.

Мы ели, глядя на преображённую конюшню.

Пыль кружилась в столбах света.

Кабаны где-то вдалеке одобрительно похрюкивали. Ясная фыркала.

Хорошо было.

После еды гномы, не сговариваясь, отошли в угол и принялись о чём-то спорить вполголоса - быстро, отрывисто, периодически переходя на гномский и рисуя в воздухе что-то пальцами.

Зузана сунулась было к ним, послушала, сказала «ой» и села обратно к пирогам с крайне заговорщицким видом.

Наконец гномы закончили спор и подошли ко мне. Эйнар прокашлялся. Переступил с ноги на ногу. Посмотрел на сестру. Сестра ободряюще кивнула.

— Почтенная Умм-Уммин, - начал он с той серьёзностью, с какой обычно предваряют что-то, за что заранее ожидают выволочки, - как вы отнесётесь, если мы соединим шахты и типографию совсем маленьким отнорком?

— Отнорком, - я мысленно взвесила слово на вкус.— Это как?, - уточнила я спокойно. Очень спокойно, потому что за последнее время я научилась вот чему. Если гном начинает издалека, надо дышать ровно.

— Микро-портал, - вступила Эйра, не выдержав, - для тележек и вещей! Живые в таком не транспортируются, только предметы. Зато чертежи! Детали! Оттиски! Пробы! Литеры новые отлить - так у нас же литейка под боком! Туда-сюда за минуту, а не два дня на кабанах!

Кабаны, будто услышав, что про них заговорили, синхронно всхрюкнули.

Я представила - маленькая арка где-то в стене, а через неё - вжух - и чертёж уже у гномов, а обратно летит готовая деталь, вместо того чтобы трястись на секачьей спине по горной дороге сначала туда, а потом обратно.

Я посмотрела на место с будущей дырой в стене, которой ещё не было.Потом на станок.Потом на Макарыча, который слушал этот разговор с лицом человека, окончательно переставшего понимать, куда он попал и почему у него теперь есть отнорок.

Мысленно я уже видела, как это удобно.

И как это будет выглядеть в глазах имперской таможни.

— Эйнар, - ласково сказала я, - Скажи мне одну вещь. По документам это что?

Эйнар открыл рот.

И закрыл. Помолчал с минуту, растерянно глядя на Эйру.

— А мы, - вдохновенно начала Эйра, - тогда сможем быстренько второй станок собрать, но уже металлический. Сносу не будет!

Глаза Макарыча вспыхнули.

— Второй станок - это аргумент, - вздохнула я и потянулась за последним пирогом.

Прожевала, запивая морсом.На меня внимательно смотрело четыры пары восторженно-вдохновенных глаз.

— Ладно. Чертите. Будем делать отнорок. А я пишу Якову Иммануиловичу.