Глава 38

Глава 38

Спать я легла с чистой совестью и твёрдым намерением утром начать бодро делать дела. Все письма я уже отправила, и теперь нужно только рухнуть в волшебную страну снов.Почтовая шкатулка была со мной не согласна.

Первое «Уррр» раздалось, едва я погасила свет. Я была непоколебима, как скала, и не встала.

Второе - когда я уже почти уплыла. Третье, четвёртое и пятое прилетели с промежутком в четверть часа, и каждое было такое нежное, такое голубиное, будто сама судьба тихонько ворковала мне в ухо.“Встань, Лиза, встань и прочти, тебе же интересно. От дел под подушкой не спрятаться, Лиза”.

Мне было интересно. В этом-то и беда.

Я честно продержалась до шестого “уррр”.На шестом встала, дошла босиком до кабинета, откинула крышку и обнаружила там четыре конверта разом.

Маменька писала: “Лизонька, доченька, две строчечки, как ты и просила. Строчечка первая: я не еду. Строчечка вторая: пока не еду. Не забывай мне писать, чтобы я не волновалась!”

Яков Иммануилович писал: “Буду в понедельник к завт’аку. Ничего не подписывайте, ничего не обещайте, ничего никому не показывайте”

Илвэ писала коротко: “Приеду утром. Больного не кормить”.

Трюгге не писал ничего. Трюгге прислал чистый лист, а на нём - отпечаток здоровенного пальца в чём-то сажеподобном. Что это означало, я не знала. Судя по всему - «Послание получил, послание прочитал, послание понял. Еду.»

Я сложила письма обратно, закрыла крышку и сказала шкатулке всё, что думаю о магической почте. Шкатулка обиженно молчала.

Я вернулась в свои покои, забралась под одеяло и уснула.

Приснился мне Яков Имманулович, летящий по небу на гномьем кабане и размахивающий огромным сачком. Поверенный хохотал и кричал “все звёзды поймаю, в банк положу, под п’оценты! Только ничего не подписывайте, я быст’енько!” Кабан задорно хрюкал.

Разбудила меня Катти.Не звоном колокольчика, не открытыми занавесками, и даже не своим обычным “доброе утро, м-леди”. Разбудила свистящим шёпотом прямо над ухом:

— М-леди! Гости! Срочные!

Я села в кровати.

За окном была та ранняя, синеватая муть, в которой приличные люди ещё спят, а неприличные уже что-то решают.

— Сколько времени?

— Начало седьмого, м-леди. Гномы приехали. Уважаемый Трюгге сразу заперся в Малой Гостиной с Эйнаром и Эйрой, велел не входить и чаю не носить. И не беспокоить, даже если кричать будут, пока двери не откроют. А целительница Илвэ пошла в Бирюзовую, смотреть Фёдора Макаровича, - Катти уже метала на кровать чулки, платье и всё прочее с меткостью артиллериста.

— И ещё Марфа Васильевна велела передать, - Катти чуть замялась.

— Что передать?

Катти набрала воздуху и передала. Дословно. С интонацией.

Медвежий рёв получился у Катти не очень хорошо.

В общем, Марфе Васильевне был нужен помощник на кухне. Хоть какой-нибудь.

Я представила, как Марфа Васильевна это произносила. С той особенной ласковой тяжестью в голосе, с какой медведица объясняет медвежатам, как себя надобно вести. А как не надо.

— Передай, что я приду и посмотрю, что можно сделать, - сказала я. — И что помощница будет.

— И всё?,-— обрадовалась Катти.

— И всё, - твёрдо сказала я. Потому что доводить до греха маму-медведицу я не собиралась ни при каких обстоятельствах.

На кухне было жарко, чадно и великолепно.

Марфа Васильевна стояла посреди своего царства, как валькирия посреди поля брани - рукава по локоть, косынка сбита набок, в одной руке нож, в другой полотенце. На плите шипело, в печи ухало, на столе лежала гора теста, и гора эта явно только начиналась.

— Пришли?, - не оборачиваясь, спросила Марфа Васильевна.

— Пришла.

— Ну смотрите.

Я посмотрела.

Гречишные блины - стопка уже в две ладони высотой, и стопка растёт. Творожная запеканка, ноздреватая, с румяной коркой. Шкварки. Яйца. Копчёная грудинка, нарезанная толсто, по-мужски. Солёные огурцы, капуста, мочёные яблоки. Каравай. Отдельно, в чугунке - что-то тёмное, густое и мясное, от чего пахло так, что у меня подогнулись колени и желудок издал призывный звук.

— Это гномам, - пояснила Марфа Васильевна, поймав мой взгляд.— Их с блинов не накормишь, только раздразнишь. А поверенный ваш паштет любит и булочки с корицей, так их тоже надо. А больному в Бирюзовую целительница велела ничего не носить, только воду. А остальным - всё как всегда. И это я ещё обед не начинала.

Она наконец повернулась и посмотрела на меня в упор.

— Я не жалуюсь, Елизавета Андреевна. Но когда я не успеваю - я нервничаю. А когда я нервничаю - у меня подгорает. А когда у меня подгорает, - Марфа Васильевна сделала паузу, - у меня просыпаются инстинкты.

— Кого возьмём?, - уточнила я.

Марфа Васильевна моргнула. Кажется, она готовилась к долгому спору и слегка расстроилась, что не пригодится.

— Из Свислочи. Вдова Прасковья, руки золотые, а в доме, окромя неё и племянницы, никого. И племянница при ней, с печью управляться умеет. Двоих бы, - Марфа Васильевна расплылась в улыбке.

— Двоих так двоих. Скажу Эмме Готлибовне, оформит обеих. С жалованьем и на довольствии.

— Вот и славно, - Марфа Васильевна вернулась к тесту. И уже в спину мне добавила, безо всякого перехода:— Блины горячие берите, стынут же.

Я и взяла. Не смогла не взять.

Малая Гостиная открылась в половине девятого.

Двери распахнулись, и оттуда вышли трое. Взмыленные, красные, с той особенной злой сосредоточенностью на лицах, какая бывает у людей, которые полтора часа подряд шёпотом орали друг на друга.

Трюгге шёл первым. Борода растрёпана, бусины в ней сбились куда попало, глаза - как два прикрытых угля.

Эйнар и Эйра шли следом, плечом к плечу, и вид у них был как у двух котов, которых поймали на сметане, и которые до сих пор считают, что сметана была ничья.

Зузана топталась в коридоре у дверей.Её в гостиную не пустили. Судя по лицу пани Новак, этого она гномам не простит до конца дней - своих или их, как повезёт.

— Почтенная Умм-Уммин, - сказал Трюгге таким голосом, что даже Эльтен приподнял ухо, - нам надо поговорить.

— Надо так надо, - согласилась я, - слова - дело хорошее. Особенно, когда от разума да в согласии с сердцем идут. Только сначала подарок.

И достала из кармана свёрток.

Шарфик я вязала вечерами с Фимой. Он был серый, шерстяной и кривой. Не “слегка неровный”, нет. Именно что кривой, честно, от души.То узкий, то широкий, с одной сбежавшей петлёй, которую мы с Фимкой ловили вдвоём и не поймали. Посередине шли два ряда идеально ровных - это Серафима не выдержала и провязала сама, а я не стала распускать. Пусть будет.

— Наилюбимейшему внуку, - ласково улыбаясь, сказала я, и повесила эту красоту Трюгге на шею.

В гостиной стало очень тихо.

Трюгге стоял и молчал.

Потом взялся за шарф обеими руками - осторожно, как берут птенца. Потом посмотрел на кривой край. Потом на два ровных ряда посередине.

Потом у него как-то подозрительно заблестели глаза, и он сказал в бороду:

— Вот тут ровно.

— Это Фимка помогала.

— Ага, - сказал Трюгге, - Ага. Ну.

И сел на стул.

Эйнар с Эйрой смотрели на этот шарф так, как смотрят на корону.

Я молчала и ждала.

— Отнорки - секретная гномья технология, - сказал Трюгге, не выпуская шарфа.

— Строжайше секретная. Подгорным Королевством закрыто, хирдами закрыто, от всех потаёное. Этим детишкам,- он мрачно глянул на близнецов, - за то, что они бабушке отнорок пообещали, не спросясь, полагается такое, чего я вслух при бабушке не скажу.

— Мы же для дела, - шмыгнула носом Эйра.

— Молчи.

Трюгге помолчал. Погладил шарф.

— Но раз бабушка, - сказал он, любовно перебирая мою кривоватую вязку, - И типография. И вообще…

И на этом, судя по всему, вся гномья государственная тайна закончилась.

— Может, теперь уже можно и завтрак?, - как бы невзначай поинтересовалсь Катти, ставя на стол тарелку с блинами. Следом за ней шла Серафима, неся поднос с чашками и чайником.

Яков Иммануилович ворвался к нам ровно на слове “завтрак”.

— Доб’ейшего ут’ечка, п’елестная г’афиня! Доб’ейшего ут’ечка всем п’исутствующим гномам! , - он катился к столу, сияя, как начищенный самовар.— Я чувствую, я всем своим существом чувствую, что здесь без меня уже что-то ’ешили! Не гово’ите мне ничего. Сначала блины.

Блины съели молча и с уважением. Потом Яков Иммануилович отложил вилку, промокнул губы салфеткой, достал из портфеля бумагу, чернильницу и совершенно другое лицо.

— Итак. У вас в стене будет ды’а. Ды’а ведёт в го’у. По закону Импе’ии это либо по’тал, тогда т’ебуется лицензия, надзо’, пошлина и ежегодная п’ове’ка.Либо конт’абанда - тогда ’удник, и не тот, в кото’ый ведёт ды’а.

— Отнорок не портал, - угрюмо буркнул Трюгге, - Живых не носит.

— Импе’ии всё ’авно, что он носит. Импе’ии важно, что он есть.

Дальше они спорили сорок минут, и я в этот спор не лезла, потому что зрелище было слишком хорошее. Гном и поверенный, оба красные, оба хриплые, оба совершенно счастливые.

Кончилось тем, что Яков Иммануилович вдруг замер с занесённым пером и сказал:

— А Умм-Уммин - это кто?

— Чего?, не понял смены темы Трюгге.

— Ум-Уммин, это же бабушка! Ба-буш-ка! А значит, у нас внут’исемейная ’одовая тайна, - с наслаждением повторил поверенный.— Статья ш’стнадцатая. Семья имеет п’аво не ’азглашать способ ведения внут’еннего хозяйства, если оный не наносит у’она Импе’ии. Хозяйственное сообщение между двумя частями одного ’ода! Тут даже пошлины нет, тут вообще ничего нет, тут пусто, к’асиво и законно!

— А доказать, что мы семья? - подала я голос.

— А вот тут, - Яков Иммануилович поднял толстенький палец, - нужен банк. Общий семейный счёт. Никакая бумага, никакая клятва, никакая ’одословная не убедит импе’ского чиновника так, как один общий счёт в банке. Ибо чиновник может не ве’ить в любовь,семью и идеалы. Но в общий счёт ве’ит всякий.

— Логично, - признала я.

— Годится, - хмыкнул Трюгге, - В каком банке у бабушки деньги?

Я сказала, в каком. А у Трюгге внезапно лицо стало совершенно непередаваемого выражения.