Глава 39

Глава 39

Дальше все мы с удивлением наблюдали театр одного актёра имени почтенного Трюгге.

Трюгге сначала побагровел. Медленно, снизу вверх, как заливает краска чугун в горне. Потом набрал воздуху. Потом выдохнул. Потом посмотрел на потолок, беззвучно шевеля губами - и заржал.

Он смеялся полчаса. Я не преувеличиваю, Яков Иммануилович засёк по часам.Трюгге сползал со стула, вытирал глаза кривобоким шарфиком, бил кулаком по колену, пытался что-то сказать, начинал с «Гу-у-у…», не выдерживал и снова заваливался.

Эйра принесла ему воды.Он выпил, сказал “Гулкий Свод”, и его унесло по новой.

Наконец он отдышался.

— Четыреста двенадцать лет назад, - сказал Трюгге сипло, - хирд Гулкого Свода при расчёте с хирдом Белой Кирки недовесил нам полторы унции серебра. Полторы. Унции.

— И?, - осторожно спросила я.

— И не признал. Сказал - весы у нас кривые, - Трюгге снова задышал носом, как кузнечные мехи.

— Внесли в Великую Книгу Обид. Официально. С формулировкой. Что ежели когда-либо хирд Гулкого Свода будет иметь дело с хирдом Белой Кирки - глава Гулкого Свода съест свою шляпу.

Я представила себе гнома, который ест шляпу.

Гнома я представила хорошо. Шляпу - тоже: парадную, с меховой оторочкой и серебряной пряжкой.

— А отказаться нельзя?, - как бы невзначай поинтересовалась я.

— Почтенная Умм-Уммин, - с бесконечной нежностью сказал Трюгге, - это Книга Обид. Написано “съест” - значит, съест. Хродгар Твёрдая Печать съест свою шляпу, и я приеду посмотреть. Лично. Переплету бороду. Достану парадный костюм. Надену шарф.

И он погладил шарфик.

Так.

Значит, в ближайшее время глава крупнейшего гномьего банка Империи, в котором лежат мои деньги, будет публично унижен на глазах у всей своей родни. А потом мне с этим банком ещё жить.

Я взяла блокнот и написала: “Успеть в банк раньше Трюгге”.

Подумала.

Приписала: “Шляпа. Марципан? Тесто? Спросить у М. В.”

Подчеркнула “шляпа” дважды.

Вот тут-то в Малую Гостиную и влетела Илвэ.

Влетела бесшумно, прикрыла за собой дверь, прижалась к ней спиной и сказала страшным шёпотом, от которого у меня внутри всё оборвалось:

— Всё в порядке. Я его усыпила и изолировала. Опасности он более не представляет.

В Малой Гостиной повисла тревожная тишина.

— Илвэ, - сказала я очень спокойно, - кого ты изолировала?

— Так больного вашего, - удивлённо ответила Илвэ, - а что, есть ещё кто-то?

— Фёдора Макаровича?, - уточнила я.

— Ага.

— Ты же его посмотреть приехала.

— Я и посмотрела, - с достоинством ответила Илвэ, - артефактным Глазом. Внимательно.

Я вдохнула и выдохнула. Спокойствие, только спокойствие.

— Илвэ. Что не так с моим книгопечатником?

— Так упырь он, - пожала плечами гномийка и цапнула блин со стола.— На шетверть, - уточнила с уже откушенным блином во рту.

В Малой Гостиной уронили вилку.

— Бельтц, — задумчиво сказал Яков Иммануилович, - Бельтц… Ну ’азумеется. Из У’манской ветви. Я, п’изнаться, подоз’евал.

— Вы подозревали?!

— Я, п’елестная г’афиня, всегда что-нибудь подоз’еваю. Это моя ’абота.

Я села.

Дальше выяснилось следующее.

Фёдор Макарович Бельтц - дворянин Империи, юный промышленник, заика, обладатель печатного станка и обмороков при каждом стуке - является на четверть упырём. Юридически - гемоглобинозависимым гражданином Империи, с полным набором прав и одним ограничением: обязан состоять на учёте у целителя.

Солярной зависимости у него нет - четверти крови на это не хватает. Огня, серебра, храмов и порогов он не боится, поскольку всё вышеперечисленное - деревенские байки, о чём Илвэ сообщила мне с большим личным удовольствием.

Зато он обязан держать особую диету. Которую он, разумеется, не держал. Потому что у него полтора года не было ни денег, ни целителя, ни, судя по всему, здравого смысла.

— Он не «болезненный», - уточнила Илвэ. — Он голодный. Второй год. Оттого и белый, и в обморок валится, и заикается сильнее к вечеру. Я его усыпила, потому что он, когда я сказала «вижу», начал извиняться. Всё быстрее и быстрее. И бледнеть. Я его и уложила, от греха. Он бы себя до сердечного приступа договорил.

Я встала.

— Илвэ. Он не “изолирован”. Он спит в моей Бирюзовой гостиной.

— Ну да.

— И обезвреживать его не надо.

— Почтенная Умм-Уммин, я целитель, я никого не обезвреживаю, — оскорбилась Илвэ, - я на всякий случай. У него реально хроническое истощение, которой в крайней фазе может привести к срывам и … нежелательным эксцессам.

— Нежелательный эксцесс при срыве - это что?, - уточнила я.

Илвэ поглядела на меня особенным целительским взглядом, который означает “ну что за дурацкие вопросы”.

— Так… Сорвётся и покусает кого, - ответила Илвэ и взяла второй блин.

— Вот и хорошо. Тогда так, - я оглядела гостиную. Весь набор своих домочадцев и родственников, гнома в кривом шарфе, поверенного с пером наперевес, двух близнецов, честно пытавшихся стать невидимыми, и Эльтена, который на всякий случай зевнул.

— Сорвётся он или не сорвётся - вопрос спорный. А книгопечатник и деловой партнёр он совершенно точно. Я за Фёдора Макаровича Бельтца ручаюсь лично. Под свою руку беру.

— Под руку Владетеля, уточнил Яков Иммануилович и что-то быстро черкнул. Он всегда что-то черкает, когда я говорю глупости, которые потом становятся документами.

— Мне не “изолировать” надо, Илвэ. Мне надо, чтобы он жил. Пиши рекомендации. Чем кормить, сколько раз, чего нельзя, что колоть, что пить, к кому возить. Всё пиши.

Илвэ посмотрела на меня. Потом хмыкнула. Потом полезла в саквояж - по локоть, а потом и по плечо.

— Печень, - сказала она оттуда, - кровяная колбаса. Гречка. Гранаты, ежели достанете. Яблоки. Мясо с кровью, не пережаривать. И добавка на бычьей крови с мёдом, я оставлю рецепт, любая толковая кухарка сварит, только пусть не нюхает.

Илвэ вынырнула из саквояжа и протянула мне листок бумаги с рецептом.

Я вспомнила плитки в блестящей обёртке, которые в другой жизни продавались в каждой аптеке и на вкус были как сладкая ржавчина.

И записала в блокнот третьей строчкой “Плитки. С мёдом и орехом. Типография - обёртка”. Потому что упырь с его диетой в империи всяко не один имеется, значит, и спрос на товар будет. Гномья я бабушка или как? Прибыль и возможности - это то, что упускать нельзя.

На кухню я шла сама.

— Марфа Васильевна. У нас в доме упырь, - осторожно начала я.

Марфа Васильевна отложила нож.

— Фёдор Макарович?

— Откуда…

— Так белый же, - пожала плечами Марфа Васильевна, - И от жареного нос воротит, а от резких специй вздрагивает весь. Нюх у них чувствительный.

Она вытерла руки о фартук, и лицо у неё стало мечтательное, страшное и совершенно счастливое.

— Печёнку, - сказала она куда-то в потолок, - печёнку в сметане приготовлю. Гречку с луком и шкварками. Колбасу кровяную свою заведём, а не то что покупную. Кисель гранатовый. Откормлю, - она посмотрела на меня.

— Только, Елизавета Андреевна. Дело тогда такое…

— Да?

— Двоих мне мало. Троих бы.

Троих так троих. Только пусть сама выберет, кого позвать.

А про себя подумала, что вредная старуха Семёновна со своей собачонкой была права. И что деревни будут довольны. И что Фимке я про полкружки раз в две недели рассказывать не стану - а то ведь пойдёт и предложит. Из лучших побуждений.

И что где-то в Пжыслове сидит гном по имени Хродгар Твёрдая Печать и ещё не знает, что скоро будет есть шляпу.

Ну ничего.

Может, я успею сделать её вкусной. И подарить до того, как Трюгге придёт требовать исполнения Обиды.