Глава 40

Глава 40

Причин было тысяча и одна.

Костадис их даже записал - на казённом листе, в две колонки, как учили в Корпусе. Слева “ехать немедленно”, справа “сидеть и работать”. Слева выходило убористо и мелко, потому что причин было много, и все они были важные. Справа стояло три пункта, и все три были скучные.

Пункт первый: дело потомственной гадалки Матильды. Её снова взяли, и в этот раз шансов отвертеться у неё почти не было - если не выпускать дело из виду. Уж больно адвокат у неё хорош.

Пункт второй: квартальный отчёт. Бумаги, бумаги, бумаги - если собрать всю необходимую писанину за год, то как раз можно дорогу отсюда до Эльтенхаса выложить…

Пункт третий: до первого зимнего бала являться в Пжыслов - чистый моветон.

Вот этот третий пункт Костадис особенно берёг. Приятный был пункт, солидный. Приличия - вещь, за которую можно спрятаться, как за каменную стену. Явиться в графство раньше срока - значит показать, что торопился. Показать заинтересованность, и уж точно дать повод для сплетен.А ненаследный князь Девиер поводов для сплетен не даёт, никуда не торопится. Ненаследный князь Девиер прибывает ровно вовремя.

Чутьё, впрочем, придерживалось иного мнения.Чутьё с самого утра тихонько подвывало где-то под рёбрами - опаздываешь, опаздываешь, опаздываешь!

— Молчать, сказал Костадис чутью.

Чутьё сделало вид, что послушалось.Кофе на столе давно остыл и подёрнулся плёночкой. Мачехин список невест из десяти пунктов лежал под пресс-папье и никуда не девался - Костадис уже дважды порывался сунуть его в камин и дважды останавливался, потому что мачеха такие вещи чует за версту и пишет новый, длиннее.

За дверью оглушительно чихнул Хельги. Нюх к нему возвращался медленно и неравномерно. Запахи он то различал, но все сразу и с удвоенной силой, то какие-то избранные, зато за десять километров. По этой уважительной причине Хельги ходил по отделению с видом человека, которому мир нанёс личное оскорбление.

Костадис вздохнул, придвинул к себе дело Матильды и приготовился быть разумным.

Разумным быть не дали.

Дверь открылась без стука - стучать Боргас Дурной Глаз не считал нужным ни разу за двадцать лет службы. Вошёл, сел, положил на колено баранку, откусил половину.

— Анекдот, - сообщил он с набитым ртом, - слушайте, ваше высоконачальственное благородие, пока горячий.

Костадис знал, чем кончаются Боргасовы анекдоты. Обыкновенно они заканчивались двумя-тремя арестами и жалобами в газету с последующими препаскуднейшими статьями.

— Излагай, - махнул рукой Костадис и закопался в дело Матильды.

— Значится, так. Решил один революционэр, сын пламенных идей, устроить в Империи подпольную ячейку. Неравнодушных, стал-быть, граждан. На бриттские деньги, потому как своих у сынов пламенных идей отродясь не водится, а с Альбиона нынче охотно подают. Иим лишь бы нам в кашу плюнуть, хе.

Боргас прожевал, проглотил, отхлебнул холодный костадисов кофе и продолжил.

— И вот сидит наш герой над картой и думает мысль: где бы такое место сыскать, чтоб тихо, глухо, затхло? Чтоб проверок отродясь не бывало, чтоб магического фону - ноль повдоль, и с огнём не сыщешь. Чтоб полиция вся в нежной неге и в дрёме.

— И сыскал? - уточнил Костадис, не поднимая головы от бумаг.

— А то! Сыскал, - с удовольствием подтвердил Боргас.

— Чудный городок на самом краю, у чёрта за пазухой. Какой-то Пхыслав, Пислав или что-то такое.

Перо остановилось.

Клякса расползлась по протоколу медленно, обстоятельно, как ей и положено.

— Продолжай, - сказал Костадис очень ровным голосом.

— А дальше - жизнь, ваше высоконачальственное благородие. Жизнь, она без фантазии, зато с юмором. Не успел наш герой подпол оборудовать, как в этом самом городишке некая наследница рода возьми да облагодетельствуй всё подряд щедрой рукою.Фонари уличные зарядила - раз.Полицию зарядила - два. А тамошний начальник полиции, усатый такой, дошлый, - Боргас поднял палец, - он на этих новых накопителях патрули и усилил. Спать и видеть сны этот начальник полиции ну никак не желал. Артефактами обвешал стражей по самые уши. Ходят теперь по ночному Пфеславу, светятся, фон меряют.

— И фон измерили.

— И фон измерили. Ячейку срисовали по маг.следу, как утка яйцо снесла - просто и без затей. Взяли тёпленьким, вместе с бумагами и кассой. Касса, к слову, конфискована в пользу Империи, вся, до последнего альбионского пенса, - Боргас доел баранку и отряхнул колено.

— Этапом нелюбимые дети революции отправились в столицу, а там уж как государь решит. Он же их лично любит порасспросить, хе-хе Чем он им, иродам этаким, не мил.

Костадис сидел очень прямо.

В голове у него, аккуратно и страшно, складывалось одно с другим.Пфеслав-Пислав-Пхыслав.

Наследница рода.

Фонари.Она зарядила фонари. Она сидела в кресле, положив руку на кристалл, и чесала своего здоровенного зверя за ухом, и щебетала губернатору про «долг графини». И этой самой рукой - не зная, не ведая, между чаем и меренгами - вычистила из своего города бриттскую ячейку.

А ячейка, значит, у неё под боком и была. В Пжыслове. Который никакой не Пфеслав-Пислав-Пхыслав.

— Второй, - мрачно не то спросил, не то утвердил Костадис.

— Чего второй?, - не понял Боргас.

— Подельник. Их всегда двое как минимум. Один с идеями, второй без мозгов.

Боргас поскрёб щёку.

— А вот тут, ваше высоконачальственное благородие, самое смешное. Второй чист, как слеза младенца. Проверили вдоль и поперёк, и малефически, и по бумагам. Идей никаких, умысла никакого. Правда, на четверть упырь, ну так кто не упырь по нынешним-то временам? Одно горе - разорён в ноль. Дочиста. Потому как денежки-то были в общей кассе, а кассу мы у этих щеночков войны из-под носа и выгребли. Сидит теперь, бедолага, и плачет в этом своём Пиславе, куда ему теперь, с оборудованием и без гроша.

— Имя, - бросил Костадис, а дурацкие внутренние часы буквально-таки завопили “Опаздываем!!!”

— Будет вам имя. К вечеру, - Боргас поковырял ногтем в зубах, - вечно с этих бубликов мак застревает, мешается.

Костадис встал.

Список из двух колонок лежал на столе, аккуратный и совершенно бессмысленный. Все три пункта справа при ближайшем рассмотрении оказались бумагой. А слева, под тысячей и одной причиной, обнаружилась одна-единственная, настоящая.

В городе, возле которого живёт его графиня, оказывается, бывают подвалы с альбионскими деньгами. И революционеры. И даже какие-то четвертушные упыри.А он, глава Седьмого Отдела, сидит в столице и бережёт приличия.

Моветон.Пресветлые боги, какой изысканный моветон.