Глава 41

Глава 41

— Гадалку, - бросил Костадис, - в допросную. Нет. Я сам к ней спущусь.

Боргас посмотрел на начальника снизу вверх и впервые за утро перестал жевать.

— Так это… Адвокат же у неё…

— Адвокат у неё прожжённый, - согласился Костадис, - а я в бешенстве. Посмотрим, что горит ярче.

Камера предварительного заключения у потомственной гадалки Матильды была повышенной комфортности - за это следовало благодарить того самого адвоката. Коврик. Занавесочка. Канарейка в клетке.На столе - компот и пирожки с капустой, судя по запаху, домашние.Сама Матильда возлежала на кровати в шали с бахромой и раскладывала карты на будущее, полагая его безоблачным.

Дверь в камеру была закрыта, и предполагалось, что в неё надо стучать.

Однако в этот раз дверь распахнулась как с пинка.

Канарейка заткнулась первой. Канарейки вообще очень чувствительны к эманациям силы.

— Ваше сиятельство, - начала Матильда густым, хорошо поставленным голосом, каким гадают купчихам, - звёзды говорят мне…

— Звёзды, - процедил Костадис Петрович, - молчат. Говорить буду я.

Он подошёл к столу, с отвратительным скрипом проволочил стул прямо к кровати - которой, кстати, в камере быть не должно бы. Чёртов адвокат.

Коста отодвинул компот и сел напротив. И улыбнулся.

Улыбка эта в столице была известна. Когда глава Седьмого Отдела улыбался ТАК, канарейки молчали, крысы в подвалах паковали вещи, и самые неверующие незамедлительно начинали молиться.

.

— Матильда Карловна. Я пришёл к вам погадать.

— Я… я потомственная…

— И я потомственный, - согласился он. - Вот как потомственный потомственной, и погадаю. По-свойски. Дайте руку. Не хотите? И не надо, я и так вижу. Гляжу я, милая моя, и вот что вижу. Вижу болезнь. Тяжёлую. С увечьями. Такую, знаете, когда пальцы гнутся не туда и ложку держать нечем, да и зубы ноют всеми пеньками о том, что когда-то они были.Вижу дорогу дальнюю. Не по своей воле, а по этапу, и не летом, а в декабре. Вижу рудники, глубокие, сырые. Вижу жизнь там - тяжёлую, скверную и, к великому сожалению, долгую. Полную болезней и мучительного угасания.

Он наклонился чуть ближе, и глаза его пронзительно сверкнули.

— А ещё вижу, что от всего этого есть одно-единственное средство. Бумага, перо и чистосердечное. Прямо сейчас. Со всеми именами, адресами и суммами. Ну что, гадалка? Веришь моему гаданию?

В камере было очень тихо. Пирожки остывали.

Потомственная гадалка Матильда посмотрела в глаза ненаследному князю Девиер и увидела там всё то, что он ей только что перечислил. Причём в подробностях.

Шаль сползла с плеча. Густой голос куда-то делся, и наружу вылез другой - тонкий, торговый, местечковый, тот самый, каким она в юности кричала на рынке про “погадаю, всю правду скажу, красавица”.

— Пишу, - торопливо закивала Матильда, - ой, пишу, ваше благородие, всё пишу, только диктовать не надо, я сама, я лучше знаю… Тимофей Кривой у нас первый, он там всему голова - и кому погадать, и в какой дом заглянуть, и где салоны ныче проводят, всё знает. А Зинка при нём, крыска крашеная, всё обычно под видом служанки заходит, да и двери задние втихаря открывает, и знаку специальног оподаёт, что можно уже… А склад ихний на Мокрой, третий дом от угла, там ещё окна заколочены и дуб старый такой…

Писала она час сорок. Почерк был отличный, гадалкин - красивый и убористый. Костадис стоял у окна и смотрел на серое небо, и в голове у него было одно имя, и имя это было не “Тимофей”.

Признание он вручил Боргасу в коридоре. То есть - швырнул.

— Тут восемь имён и склад на Мокрой. Работай. Доказательную базу собери. Не превентивно, Боргас. Ба-зу. Вернусь - проверю.

— А вернётесь-то когда? - крикнул малефик ему в спину.

— Не знаю! - честно ответил Костадис, уже на лестнице.

Император принял его немедленно, потому что доложить о ненаследном князе Девиер, входящем в двери таким шагом, было проще, чем его остановить.

— Николя, друг мой - сказал Костадис с порога, - Я уезжаю в Остервальд. Сегодня. Устраивать свою личную жизнь. Преступниками, если позволишь, до моего возвращения займётся кто-нибудь другой.

Николай Павлович Романов-Рюрикович отложил перо. По лицу его медленно, как рассвет, расплылось выражение чистейшего, ничем не замутнённого счастья.

— Коста! Друг мой! Ну наконец-то! - он даже привстал, - А я ведь говорил! Я же говорил тебе — женись, и всё в семью пойдёт! Ах, как будет довольна твоя матушка! А то она моей Сашеньке уже все уши прожужжала, мол, без невесты как без места. Езжай! Благословляю! Курьера дам, грамоту дам, чего хочешь дам!

— Благодарю, - Костадис уже разворачивался к двери.

— Ты только поспешай, - добродушно прибавил император, берясь за перо, - там нынче, я слышал, прямо ярмарка невест. Точнее, ярмарка женихов. Я же на днях куда-то туда отпрысков барона Белецкого отправил. Чтоб они там к какой-то спорной, но одинокой графине сватались. Хоть по одному, хоть все четверо разом, лишь бы от меня да от Короны больше ничего не требовали. А то подай им графство на тарелочке, потому что какая-то там пятиюродной прабабки сестра…Коста, ты чего?, - удивился император выражению лица своего друга.

Костадис стоял, бледный, страшный, весь как боевой пёс на цепи - напружинившийся и с горящими глазами.

— И ты, - прошептал ненаследный князь Девиер, - Брут.

— Кто? - искренне удивился император.

Ответа не последовало.Дверь хлопнула так, что в приёмной качнулась люстра.

Через четверть часа на грифоньем дворе Его Императорского Величества случилось происшествие.

Дежурный конюх, почтенный Никодим, потом рассказывал так - и рассказывал, надо признать, много раз, потому что за подобную историю в трактире всегда наливали.

— Прибегает, значится. Без шинели. Мундир нараспашку. Глаза - вот такие, как плошки с угольями, разве что искры не сыплют. Я ему - ваше-ство, курьерский он, императорский, тут бумага нужна, с печатью! А он мне “Я и есть бумага! И печать - тоже я!”. И полез в седло.

— А грифон? - спрашивали слушатели, ахая и удивляясь.

— А что грифон, - вздыхал Никодим, - грифон химероид, у него не спрашивают. Он покосился этак, крылом повёл - и пошёл. Только гравий из-под лап.

— А ты?

— А я, - Никодим оглядывал слушателей и делал долгую паузу, - а я, ребяты, в журнал записал “Изъят по слову и делу”. Тем и живу.

На север, к чёрту на кулички, в затхлый городишко на краю Империи, летел, распластавшись над облаками, императорский курьерский грифон.

Чутьё под рёбрами у всадника наконец-то замолчало.Оно своё дело сделало.