Глава 44

Глава 44

— Календарь, - сказала я, - Только не месяцеслов, а рабочий, для планирования дел.Один день - одна страница, дата проставлена, день недели подписан. Запланированные дела в строку вписываю - и оп! Ничего не забывается и ни с кем не путается. И легко можно в любой момент расписание и свободное время сверить.

Станислав Карлович отложил вилку, которой терзал пирог.

Он перегнулся через угол стола - совершенно неприлично, но с таким детским любопытством, что придираться было грешно - и уставился в раскрытый ноябрь.

Потом взял книжицу в руки. Полистал. Провёл пальцем по странице.

— Так, - сказал он, в задумчивости разглаживая бакенбарды, - тааак.

Я заинтересованно вскинула брови.

— У меня, Елизавета Андреевна, - губернатор поднял глаза, и добренький дедушка из них куда-то делся, - у меня в канцелярии сидит двадцать два человека. И каждый из них сроки помнит вот тут - он постучал себя по лбу. А там у него ещё именины тётки и долг картёжный. И когда бумага уходит на две недели позже, виноват у меня всегда некий общий беспорядок, с которого спросить нельзя.

Он положил книжицу на скатерть и накрыл ладонью.

— Сто штук.

— Станислав Карлович…

— Нет. Сто двадцать, - сказал он твёрдо, - на остаток года. Двадцать сверху - потому что кто-нибудь непременно зальёт чернилами. Раздам служащим, и не по доброте, а под роспись. И часть в подарки вложу - я к Первому Зимнему Дню людям что дарю? Молитвослов да штоф. Хотя молитвослов у них и так есть, а штоф я, между нами, дарить устал.

— И на следующий год двести, - прибавила Ядвига Брониславовна, мечтательно улыбнувшись, - Стасю, ты же сам сейчас скажешь.

— Двести, - согласился губернатор, - На весь двадцать шестой, с января. Только чтоб все двенадцать месяцев были.

Внутри у меня быстро и деловито побежали цифры.

Двести годовых - это двенадцать месяцев вместо трёх, это пересборка литер, это бумага, которой у нас нет, это сушка, это переплёт, это Фёдор Макарович, который на слове «двести» побледнеет и, возможно, ляжет.

А ещё это госзаказ. Первый. С печатью.

Мы, конечно же, справимся.

— Станислав Карлович, - проворковала я самым медовым голосом, на какой была способна, - а ещё мы готовим отрывные календари и настенные. И листы для списков дел. Но цену я вам не скажу.

Губернатор вопросительно поднял брови.

— Я дала слово Якову Иммануиловичу не вести переговоров и ничего не подписывать без него, - пояснила я, - он мне пальцем грозил. Вы же не хотите, чтобы я нарушила слово?

Станислав Карлович секунду смотрел на меня, а потом захохотал так, что все салфеточки в комнате вздрогнули, и тоненько звякнули оконные стёкла..

— Ядзя!, - сказал он сквозь смех, - Ядзя, ты видела? Она у него научилась!

— Она умная девочка, - сказала Ядвига Брониславовна, - возьмите пирога, душенька, он того стоит.

И я взяла кусок пирога.

Оправдываться было не перед кем, я его честно заработала. Потенциальный заказ на летунов и фактический на планеры. Ай да Елизавета Андреевна, ай да молодец!

У Ядвиги Брониславовны была кузина в столице, а у кузины - журнал, и журнал этот доезжал до Пжыслова с опозданием месяца на два, отчего приобретал статус документа почти священного. Его принесли к чаю. Его листали. Над ним ахали.

Талия, оказывается, ползла вниз. Ползла она уже второй сезон, но теперь окончательно доползла и заняла своё законное место, отчего все прошлогодние платья стали выглядеть провинциально.

Рукава раздулись. Не просто раздулись - распухли до непомерных каких-то размеров.

Юбка пошла колоколом и укоротилась настолько, что стало видно башмак, и по этому поводу в журнале имелась отдельная успокоительная статья.

Шляпки выросли тульей вверх и обросли лентами.

— А по вечерам можно берет, - сообщила Ядвига Брониславовна с некоторым осуждением, - с перьями. Вообразите только, берет! Как у художника.

— С пером - это красиво, - дипломатично сказала я, вспомнив про свои птичники в Свислочи.

— С пером - это когда сядешь рядом со свечами и перо загорится, - отрезала губернаторша, - У Стасиной племянницы загорелось. Тушили наливкой.

Я слушала, кивала, вставляла, где надо, “ах” и “неужели”, и всё это время думала совершенно постороннее.

Раздутый рукав-окорок. В типографии. У наборщицы, которая тянется к верхней кассе.

Я представила этот рукав рядом со станком, потом рядом с краской, потом рядом с валом - и мне стало нехорошо.

И ведь дело не в наборщицах. Дело во всех.

У Кузьмы Еремеича штаны с пятью карманами, потому что он их сам нашил, а не потому, что кто-то придумал одежду для человека, который целый день чинит. У Марфы Васильевны фартук поверх ситца, потому что “жарко на кухне в ливрейном-то”. У Зузаны рабочий комплект от графини Анны - и это, между прочим, единственная во всём особняке одежда, сшитая не по моде, а по делу. Перчатки, наручи, косынка на волосы, штаны, а поверх штанов юбка на запáх, чтобы за минуту превратиться из химеролога в леди.

Графиня Анна была умная женщина.

Значит, так. Отдельным пунктом в список вношу форму.Удобная, практичная одежда под работу. Наборщику - нарукавники и фартук с накладными карманами, волосы под косынку, никаких свисающих лент. Кузнецу своё.Мастеровым своё.Школьникам - тоже своё, простое, из ткани, которую можно кипятить, и такое, чтобы бедный ребёнок в нём не отличался от небедного.

Не по моде. По удобству и по ремеслу.

Мода пусть остаётся для бала. На балу никто не тянется к верхней кассе, и не набивает краску на литеры.

— Вы задумались, - заметила Ядвига Брониславовна.

— Задумалась, - призналась я, - о рукавах новых.

— Вот и я о них думаю, - вздохнула губернаторша, - в таких рукавах, душенька, и повернуться неудобно, и дела делать неловко.

Она потянулась было за чашкой, но остановилась. Пальцы разжались не сразу. Ядвига Брониславовна правую опустила на колени и начала растирать, медленно, костяшку за костяшкой, привычно и почти незаметно.

— Погоду чую лучше барометра, - поймала она мой взгляд, и улыбнулась чуть виновато, - к снегу ноют, к дождю крутит. Утром пальцы как деревянные, полчаса разгуливаю. Иглу вот держать стало трудно, а я ведь всю жизнь и вязала, и вышивала.

— Целитель что говорит?

— Целитель говорит, что возраст, - она пожала плечами и вздохнула.— Оно, конечно, возраст. А только у меня матушка в мои годы кружево плела.

Внутри у меня всплыло сразу два слова, и оба произносить вслух было категорически нельзя. Первое - коллаген, второе - хондропротекторы.

Я проглотила эти замечательные слова и, для верности, запила их чаем.

— Ядвига Брониславовна, - начала я осторожно, - я не целитель, но тут вопрос знакомый. У меня у бабушки руки также начинали болеть, так ей посоветовали режим еды сменить. И это, внезапно, помогло!

Губернаторша заинтересованно наклонила голову.