Глава 46

Глава 46

К крыльцу Эльтенхаса мы подкатили в темноте, дорога уже успела примёрзнуть после после солнечного дня, и Руссо-Балт весело похрустывал колёсами по ледку. Я вылезла из мобиля с грамматикой под мышкой, с полной головой линеек и клеток и с твёрдым намерением немедленно засесть в кабинете.

Аристарх Львович распахнул дверь и сообщил на весь холл:

— Фра Симон, слышащий Храма Всех Богов, ожидает Ваше Сиятельство в Бирюзовой гостиной.

И добавил, шёпотом: - Второй час уже ожидает.

В Бирюзовой гостиной горел камин.

В кресле у камина сидел фра Симон, весь в белом и весь безупречный. На

столике у камина стояло нечто, закутанное в мешковину. Сквозь прорехи проглядывало что-то тёмное.

— Елизавета Андреевна, - фра Симон поднялся и улыбнулся своей улыбкой, от которой в комнате будто прибавляли света.— Простите за внезапность и позвольте представить - хризантема махровая, сорт “Северное сияние”, я его специально выписывал из монастырского питомника ещё летом. И вот решил поделиться кустиком. Для вашего зимнего сада.

И фра Симон приглашающе повёл рукой в сторону неизвестного объекта в мешковине.

Я подошла к столику и раскутала грубую упаковку. Внутри был кустик с тёмно-зелёными резными листьями, и из этих листьев выглядывал один стебель с цветком. Зато каким цветком!

Цветок был жемчужно-белый, с нежными переливами перламутра, и при этом махровый настолько, что лепестки уже не помещались и загибались внутрь.

Я потрогала лист. Лист был холодный и упругий.

— Она цветёт по морозу, - пояснил фра Симон, - когда всё остальное уже отцвело. За это её и любят. Ну и ещё за удивительную окраску.

— Спасибо, - выдохнула я, и это вышло искренне, - Фра Симон, это

очень…

И тут я поняла, что до сих пор держу под мышкой грамматику, и положила её на стол.

Фра Симон посмотрел на книгу.

Кажется, до этого взгляда он собирался что-то сказать, что-то такое, для чего едут в отдалённый особняк и ждут два часа, но осёкся. Взгляд прикипел к неказистой толстой обложке.

Потом фра Симон перевёл взгляд на меня, и выражение его лица сменилось с возвышенного на заинтересованное.

— “Основы словесности и грамматики для юношества”, - прочёл он вслух.

— Прикупила вот, по случаю, - сообщила я ему в ответ.

— Елизавета Андреевна, - фра Симон повернулся ко мне, и в голосе у него не осталось ни капли того бархата, которым он умел укутывать собеседника. Голос стал обыкновенный, живой и заинтересованный.

— Зачем вам это?

— Я хочу открыть школу, - пояснила я.

Пирог принесли через четверть часа.

Марфа Васильевна вплыла с подносом, поставила на стол горячий пирог с капустой, кувшин травяного взвара и две чашки, оглядела нас обоих оценивающим взглядом, вздохнула и ушла. Через десять минут вернулась с блюдом ватрушек - видимо, по результатам оценки.

Разговор шёл под пирог и продолжился под ватрушки. Во-первых, ужин по расписанию, а во -вторых, человек, который ест, врёт меньше.

— Одна школа на три деревни, - говорила я, чертя карандашом прямо на обороте старого счёта.

— Ставить в Малых Буках, они посередине. Учиться в три ступени.

— Почему в три?

— Потому что дети разные, и нужды у них разные, - я нарисовала три ступеньки, - Первая ступень, малая. Три года, дети с шести-семи лет. Здесь всего четыре вещи: читать, писать, считать четырьмя действиями и базово знать, как устроен мир вокруг. Что за трава растёт, отчего человек болеет, зачем мыть руки. Всё. Больше ничего. Кто дальше не пойдёт или не сможет - тот выходит минимально грамотным.

— Немного, - заметил фра Симон.

— Этого достаточно, чтобы человека перестали обманывать, - пожала плечами я, - половина бед оттого, что люди подписывают то, чего не читали.

Он помолчал и кивнул. Кивок вышел тяжёлый.

— Вторая ступень, - я перешла ко второй ступеньке, - Ещё четыре года, и уже по желанию. Грамматика и словесность - писать не только буквы, но и прошение, и письмо, и договор. Арифметика с дробями, мерами и процентами. Начала землемерия и картографии - потому что межа, и потому что всякий спор в деревне рано или поздно про межу. История и география империи, чтобы человек понимал, где живёт и почему. Естествознание. Счетоводство. Черчение. И ремесло, у каждого своё.

— Третья?

— Третья ступень - уже не школа, - я начала писать под третьей нарисованной ступенью.

— Тут ремесленное или мастеровое обучение. Два-три года при деле с мастером. У меня в типографии, у Зузаны в химерологическом корпусе, у целительницы, у землемера, у писаря в конторе. Выходит человек с ремеслом и с бумагой, что он этому ремеслу учён. И основы права им туда же, хоть немного. Чтобы бумагу подписывали не глазами, а головой.

Я отложила карандаш.

Фра Симон долго смотрел на три ступеньки.

— Это очень стройно, - сказал он наконец, - удивительно стройно. Так, будто вам это кто-то надиктовал целиком.

У меня по спине прошёл холодок.

— Мне это надиктовала жизнь, - парировала я, - и нужда.

— Пусть так, - легко согласился фра Симон, и тут же добавил, - В таком виде не поедет.

— Что?

— В вашем плане есть некоторые упущения, которые блокируют всю идею, - и улыбнулся своей неприлично обаятельной улыбкой, - Не в упрёк, а в помощь.

— Говорите.

— Первое. Вы посадили детей учиться круглый год, - он постучал пальцем по бумаге. — В мае у вас начнётся посевная, и школа опустеет. В июле сенокос. В августе жатва. Осенью уборка урожая и забой скота. Школа должна дышать в ритм с деревней. Тогда родители не будут выбирать между хлебом и грамотой. Весной и летом, самое большее, это повторение для тех, кому хочется и возможность есть.

Я взяла карандаш и написала на полях “Октябрь - апрель”.

— Второе. Кормить.

— Что?

— Кормить, - повторил фра Симон терпеливо, - Дитя, которое ушло в школу, - это дитя, которое не пасёт гусей, не нянчит младших, не выполняет никаких обязанностей - и при этом ест дома. Мать посчитает это в один вечер, и посчитает не в вашу пользу. Но если в школе дают обед - счёт сходится. Горячий обед нужен, каждый день. Хоть каша.

— Каша будет, - я записала “бесплатный обед”.

Я, идиотка, всерьёз думала про буквы и не подумала про кашу. А ведь на кашу, в отличие от букв, не нужно уговаривать вообще никого.

— Третье, - сказал фра Симон, - девочки.

— А что девочки?

— А то, что вы их вписали молча, а надо будет вслух и с доводами, - он чуть развёл руками.

— Половина родителей скажет - зачем? Зачем девочке грамота? И на это нельзя отвечать “затем, что справедливо”, потому что справедливость они понимают иначе. Отвечать надо про то, что она будет считать в лавке и её не обвесят. Затем, что прочтёт снадобье и не отравит ребёнка. Затем, что напишет мужу на заработки. Довод должен быть хозяйственный. Красивый довод они не примут, а вот хозяйственный будет понятен с первого раза.

— Записываю.

— Четвёртое. Учителей у вас нет.

— Пока нет.

— И не будет, если вы будете ждать настоящих, - сказал фра Симон, — Их вам никто не пришлёт, сюда и целителя-то со скандалом выписывают. Значит, берите тех, кто есть. Отставной писарь. Вдова дьякона. Ваш поверенный на арифметику раз в неделю приедет с превеликим удовольствием, я его видел, он от восторга лопнет. Двоих послушников дам я. И ещё - первый год учить придётся вам самой. Люди должны видеть, кто стоит за школой.

— Я догадывалась, - вздохнула я.

— Пятое, - он посмотрел на меня почти виновато, - Законы Богов.

Я поставила чашку. Вот оно. То, о чём я начисто забыла.

— Вы не внесли пункты про изучение Богов и обычаев, - сказал фра Симон мягко, - И я понимаю, что светская грамота нынче идёт отдельно от азов письменности. Но здесь школа без слова о Богах не школа, а так, причуда. Родители не поймут, а Храм - тем более. И я говорю это не в упрёк, а в помощь.

— Урок в неделю?, - предложила я.

— Два урока в неделю, - согласился фра Симон немедленно, - и я сам буду вести, пока не найду кого получше. Да и в целом, так многое будет проще.

Он помолчал и добавил, уже другим тоном:

— И ещё один пункт. Не открывайте школу от графства.

— То есть?

— Школа от владетеля - это новость, о которой напишут в столицу, и с вас спросят устав, дозволение, надзор и, вероятнее всего, деньги, - Фра Симон снова улыбнулся, и улыбка была совершенно лисья, - А училище при Храме открывается словом настоятеля и никого не касается. Стены дам я. Печать поставлю я. А вы дадите бумагу, чернила, каши и всё остальное, и никто у вас ничего не спросит. Да и на первую ступень храмовые послушники вполне смогут и помогать, и обучать.

— А свидетельство?, - уточнила я, - Мне нужно, чтобы выпускник выходил с бумагой. С печатью. Иначе им не поверят.

— С храмовой печатью, - веско подтвердил фра Симон, - Храму верят везде.

Я откинулась в кресле.

Мысленно я пересчитала всё, что он сказал, и вышло, что за пару часов он спас мне примерно два года практических ошибок и граблей.

Мы проговорили о школе ещё добрый час - он предлагал, я спорила, соглашалась, снова спорила, затем совместно вносили коррективы.

— Елизавета Андреевна…, - фра Симон поднял на меня глаза, - Это всё правда будет?

— Будет, - твёрдо сказала я.

Он ушёл поздно.

Уже в дверях, натягивая перчатки, фра Симон вдруг остановился, и я поняла, что он собирается сказать то, за чем приехал. Что хризантема и учебник тут были ни при чём, а был какой-то третий, свой разговор, который он прицельно вёз сюда.

Фра Симон, весь идеально-белоснежный, посмотрел на меня.

— Хризантему лучше поливать раз в три дня, - сказал он, - Она не любит сырости.

И вышел.

Я перенесла хризантему в зимний сад и поставила рядом с горошком, который упорно лез по своей реечной решётке и знать не хотел, что на дворе ноябрь.

Потом прошла в кабинет, зажгла свет и раскрыла планер.

Надо было перенести план школьной программы и идеи для открытия школы с обратной стороны старых счетов, и внести в план свежие идеи для типографии.

За окном шёл мелкий, деловитый снег.

Отличный, между прочим, вышел день.