Глава 47

Глава 47

Портальная арка выплюнула Гришеньку в Пжыслов под вечерний звон - не то к службе, не то так, для красоты.

Гришенька огляделся и остался недоволен.

Городишко был мал, кружевен и весь какой-то ненастоящий: резные заборчики, ставенки с сердечками, герань в горшках чуть не на каждом окне. Игрушка, а не город. В столице этакий поставили бы в витрину кондитерской и продавали по гривеннику за штуку.

— Ну и дыра, - вынес Гришенька приговор и поправил перчатку.

Дыра дырой, а жить где-то надо. Не в поле же будущему графу ночевать. И вот тут-то у Гришеньки началось.

Первым делом, ясное дело, помыслил он о городском доме. Снять целый дом - вот это по-графски. Чтоб парадный подъезд, чтоб лакей у дверей, чтоб визитёры спрашивали: “А чей это, милейший, особнячок?” - “А это, судари мои, молодого барина Белецкого, неужто вы не слышали? Сам к нам приехать изволил, так-то”. Гришеньку от одной картинки распирало.

Дом ему и показали. Нашёлся такой - на Липовой, с колоннами перед парадным входом и балкончиком. Хозяин, толстенький, в жилете внапашку, водил Гришеньку по комнатам и приговаривал:

— Тут вам зала, тут кабинетик, а тут, извольте видеть, вид на храм. Красота-а. Дровами топим берёзовыми, вода своя, при доме и садовник, и кухарка, ежели пожелаете.

— А цена?, - небрежно уронил Гришенька.

Хозяин цену назвал.

Гришеньку будто холодной водой окатило. Внутри у него что-то ойкнуло и схватилось за карман. Ибо батюшка на дорогу расщедрился, да не настолько. Графом, даже будущим, выходило быть дорого.

— Подумаю, - сказал Гришенька и вышел с достоинством. Показать, что особнячок не по карману, было ну никак нельзя.

От дома его качнуло в другую крайность.

Раз дом дорог - сниму комнату. Что мне, барину, хоромы? Приличный молодой человек и в комнате приличен. Комнату ему тоже сыскали, в тот же час. Хозяйка, старушка сухонькая, вся в чёрном платочке, встретила у калитки с котом на руках.

— Заходь, батюшка, заходь. Комнатка тёплая, самовар свой, по утрам молочка принесу от Пеструхи. И тихо у меня, тихо как у Пресветлой в хоромах. Только вот кот, Барсик, любит на подушке спать, ты уж не серчай, привычка у него такая, барская. Токмо уж и вести себя надо будет прилично - до вечернего звону возвращаться, а то потом боязно мне, запираю двери-то.

Комнатка была и вправду тёплая, чистая, с геранью и вязаными салфеточками. Пахло сушёной мятой и чуть-чуть - котом.

И Гришеньку передёрнуло.

Ну куда это годится? Явится завтра к графине жених - а живёт в клетушке у бабки, котом припахивая. И вернуться до вечернего звона обязан - или ночуй вон в парке на лавке... Позор и срам. Прабабки в гробах перевернутся.

— Не подходит, - весомо сказал Гришенька коту.

Кот посмотрел на него и зевнул, показав всё своё к Гришеньке уважение.

Гришеньке было маятно. Дом - пафосно, да разорительно. Комната - дёшево, да срамно. Квартирку снять - так с квартиркой мебель нанимай, прислугу заводи, дрова покупай, а он через неделю-другую отсюда графом уедет, куда ему это хозяйство? Мыкался Гришенька по Пжыслову до самых сумерек, приглядывался, прицеливался, торговался в уме и всё никак. Тут дорого, там убого, здесь вроде и славно, да больно на отшибе.

Утомился хуже, чем от работы. А работать Гришенька, между прочим, отродясь не работал.

И сдался.

Гостиница “Три Короны” стояла на площади - не роскошь, но и не стыдно. Пани Стругофф, хозяйка, приняла Гришеньку за конторкой, оглядела с ног до головы, как товар на рынке, и осталась, кажется, скорее довольна.

— Номер во втором этаже, окном на площадь. Рубль в сутки, за неделю вперёд - со скидкою. Только, сударь мой, - и пани Стругофф подняла палец, сухой и прямой, как указка, - заведение у нас строгих правил. Гостей после десяти не пускаем. Дам в номера не водим. Шумства, картёжу, и чтоб пьяным по лестнице - того у нас нету и не будет. Порядок.

— Разумеется, - благосклонно кивнул Гришенька.

А про себя подумал - и на здоровье. Дам он сюда водить и не собирался. Для этакого дела в любом городишке своё место сыщется, не под носом же у строгой пани. Зато прилично. И перед графиней можно пофорсить, остановился, мол, в лучшей гостинице города. Звучит.

Так, прометавшись целый день, будущий граф снял номер на неделю. Рубль в сутки. Вроде и прилично, а вроде и недорого.

Оставалось главное - себя показать.

К вечернему выходу Гришенька готовился, как иная невеста к венцу.

Разложил на кровати весь свой парадный запас и стоял над ним в раздумье, будто полководец над картой. Тут ведь тонкость какая: надо, чтоб с первого взгляда всякому было видно - идёт человек обеспеченный, за модой следящий, породы хорошей. Но чтоб при этом не пустозвон. Не вертопрах столичный, что весь ум в галстук вложил. Нет. Молодой человек серьёзный, с достатком и с головою.

Костюм он выбрал тёмный, в тонкую полоску - солидно. Жилет - вишнёвый, от лучшего портного, чтоб знаток оценил, а незнающий просто залюбовался. Пальто с бобровым воротником - по погоде и по чину. Шляпу, чуть набок. Трость с серебряным набалдашником - не опираться, боже упаси, а так, для линии руки.

Повертелся перед зеркалом. Так. И этак. Воротник поднял, воротник опустил. Прядь на лоб выпустил - и убрал. Слишком уж поэт вышел, а он не поэт, он жених с расчётом.

Остался доволен. Что-что, а внешностью Гришеньку боги не обидели.

И, оглядев себя напоследок, будущий граф соизволил выйти на ознакомительный променад.

Пжыслов вечером казался краше, чем днём. По улицам горели фонари - ровным, чистым светом, без копоти и чада. И в этом свете кружевной городишко смотрелся уже не игрушкой из витрины, а чем-то почти уютным. Гришенька шёл не спеша, тростью помахивал, шляпой раскланивался с редкими встречными, и встречные почтительно уступали дорогу приличному господину.

Ноги сами вынесли его к “Злате Пчеле”.

Ресторация была лучшая в городе - это Гришенька определил сразу, глазом опытным. По вывеске золочёной, по швейцару у дверей, по тому, как метрдотель, завидев Гришеньку, всплеснул руками и покатился навстречу.

— Ах, прошу-с, прошу-с! Столик у окна изволите? Или в глубине, где потише? Сию минуту, сию секундочку! Меню-с, карту вин-с… Рекомендую судачка по-нашему, под белым соусом - тает, сударь, во рту тает! И к нему игристого, охлаждённого, только что из погреба.

Гришенька милостиво позволил себя усадить, обслужить и накормить. И судачок таял, и соус был бел, и игристое покалывало в носу пузырьками - а он между делом слушал.

Затем, собственно, и пришёл. Не столько живот набить, сколько слухов собрать. Кто, что, о ком. А ресторация - она ведь что улей. Гудит, и в гудении том всё про всех и рассказано - только слушать надо умеючи. Слушать Гришенька умел

И тут судьба сама подвела к нему нужную компанию.

За соседним столом сидели две дамы. Одна - в летах, но за собой тщательнейше следящая. Дама была в модном лиловом, вся в перстнях и в облаке тяжёлых духов, с лорнетом на цепочке и с веером, которым обмахивалась изящно. Другая - молоденькая, бледненькая, тихонькая, вся какая-то серенькая да прозрачная, ни дать ни взять моль, что случайно на свет вылетела да и прибилась.