Глава 49
Глава 49
Городская управа встретила Костадиса как и положено - с восторгом на лице, с ужасом в желудке.
Никто не любит большое начальство, никто не любит Седьмой Отдел, никто не любит проверки. А тут всё разом, да ещё в одном лице!
Костадис не кричал, не топал ногами, не грозил всех повесить а самому уволиться - к этому тут были привычные. Костадис вежливо задавал вопросы, холодно улыбался, после чего оккупировал кабинет губернатора и начал вызывать к себе людей по одному.
К пяти часам Костадис знал о Пжыслове и его жителях больше, чем сам Пжыслов и его жители. Кто, кому, сколько, когда и как.Как проглядели организовывающуюся ячейку. Как почти случайно её вскрыли и взяли.
Кто дурак и смотрел не туда, а кого попросили смотреть прицельно в другую сторону.
К шести часам количество государственных служащих в Пжыслове сократилось вчетверть. К семи вечера были открыты новые вакансии, и всем стало известно, что глава Седьмого Отдела отбирать людей будет лично, просвечивая всех зачарованной лампою - и если кто с недобрыми мыслями про Империю и Императора придёт, того та лампа спалит.
И не лампа вовсе, говорили на это знающие люди. Это в глаз у него артефакта вделана. Свой, живой глаз, он по-за ради этой артефактины лично сам себе вырвал, чуть ли не на глазах начальника полиции, и артефакту себе эту всунул.
И вовсе и не лично, и не так всё было, утверждали иные, совсем уж знающие люди. Это поганый альбионский шпиён на допросе воткнул вилку в глаз главе Седьмого Отдела, а тот эту вилку с наколотым глазом вынул, глаз сожрал, а артефакту вставил, зловеще хохоча.
К восьми вечера Костадис свернул рабочую деятельность и отправился в гости к губернатору - практически, как коллега к коллеге. По-соседски, без протокола, чего Станислав Карлович боялся в три раза больше, и пригласил к себе ещё и Прохора Феоктистовича - бояться, так уж вместе.
Испугался Станислав Карлович за ради порядку, но виду не подал. Сиял улыбкой, пушился бакенбардами, катился навстречу, называл дорогим гостем и лично разливал чай. Прохор Феоктистович поддерживающе молчал.
— Скажите, любезный Станислав Карлович, - Костадис принял чашку и повертел её в пальцах, - а как у вас тут вообще… со светской жизнью?
Губернатор подавился.
Подавился обстоятельно, с чувством, так что чай пошёл куда-то не туда, и Станиславу Карловичу пришлось откашливаться в платок, махать рукой и валить всё на осень и сквозняки. Костадис терпеливо ждал, разглядывая чашечку с чаем. Потому что вопрос главы Седьмого Отдела о светской жизни - это как вопрос волка о том, как поживают овечки. Вроде и любезно, а спать потом не будешь.
— Светская-то?, - губернатор наконец прочистил горло и заулыбался, широко и отчаянно, - Помилуйте, ваше сиятельство, у нас общество преславное! Тихое, приличное, ни-ни. А вот Первого Дня Зимы даём бал - там-то всё общество и соберётся, все до единого, комар носу не подточит. Через пятнадцать деньков всего!
— Пятнадцать дней, - задумчиво повторил Костадис.
— А ежели раньше желаете, - губернатор оживился, почуяв, что гостя можно чем-то занять и тем отвести от опасных мыслей, - так у нас театр! Собственный, и, доложу вам, недурственный. Через пару дней дают модную пиесу - “Сердце красавицы”, столичная новинка-с! Милости прошу в мою ложу, места хватит, оттуда всех видно…
Тут губернатор понял, что сказал, и осёкся.
— …то есть, всё видно. Сцену. Хорошо видно сцену. И декорации, и костюмы.
— Оттуда всех видно, - согласился Костадис и достал свой блокнот, о котором уже тоже по Пжыслову и не только ходили слухи. Вроде как “...а если он туда кого запишет, то всё, братцы, считай, кончился такой паря…”.
“Восемнадцатое ноября, театр”, - записал Костадис Петрович аккуратно, столбиком, как учили в Корпусе.
Станислав Карлович проследил за пером с таким облегчением, будто гость записал не “театр”, а “уезжаю навсегда”. И, желая закрепить успех, Станислав Карлович полез в ящик.
— А позвольте поднести! Милейшая вещица, только-только из малой печати, эксклюзив-с, ни у кого ещё нет!
“Милейшая вещица” оказалась рабочим блокнотом, но необычным - на каждый день оставшегося года по страничке, на страничке сверху пропечатаны число, месяц и день недели. Формата книжица была узкого и вытянутого, как раз в карман хорошо ложилась. Каждый лист, кроме даты, содержал ещё ровны линии, в которые можно было дела вписывать, и квадратик справа. Как пояснил губернатор - в квадратик можно ставить галочку, когда дело выполнено.
Толковая вещица. На кожаной обложке верхнем правом углу была выбита гравюрою пушистая самодовольная кошечка, нахально смотрящая прямо на того, кто в руках книжицу держит. Кошечку хотелось погладить. Вместо этого Костадис внимательно изучил страницы - литеры стояли ровно, чисто, буковка к буковке. Ни единой заваленной циферки, или неравномерной прокраски. Сделано было, что называется, не за страх, а за совесть.
— Изящно, - вынес свой вердикт Костадис Петрович, и в его устах это прозвучало почти как обвинение, - Задумано изящно, исполнено чисто. Где такие заказывают? Мне бы партию, для своего отдела.
— Так у графини же, - с готовностью отозвался губернатор, - Фон Цур Остервальд. У неё, ваша милость, и типография своя. Прелюбопытнейшая дама.
Костадис ещё раз посмотрел на кошечку. Кошечка смотрела на него.
— Прелюбопытнейшая, - согласился он и убрал подаренную вещицу в карман.
Принял, значит. Оценил. И беды никакой не готовит - у Станислава Карловича аж от сердца отлегло. За себя-то он был уверен, но кто ж его знает, этот Седьмой Отдел, что там у них сегодня станет крамолой?