Глава 52

Глава 52

Проснулся Гришенька поздно и в отличнейшем расположении духа.

За окном была площадь, на площади торговали пирожками и капустой, в голове слегка шумело вчерашнее игристое - но шумело приятно, потому что было даровое. А даровое, как известно, и в голове ведёт себя вежливее.

Полежав и подумав, Гришенька рассудил так.

К графине ехать - двадцать вёрст, экипаж нанимай, а являться к невесте надо во всеоружии. Что любит, чего боится, кто у ней в доме за главного, много ли денег и на что она их сыплет. Без этого ехать - всё равно что в карты садиться, не глядя в прикуп.

— Разведка!, - сказал себе Гришенька вслух и остался доволен словом.

А разведка сидела на Соборной, в перстнях, была ему очень рада и, что немаловажно, ничего не стоила.

Дом баронессы отыскался сразу: три этажа, лепнина, медная табличка, начищенная до ослепительного сияния. Дверь открыл дворецкий - высокий, седой, с лицом человека, который видал и не таких.

— Как прикажете доложить-с?

— Пан Белецкий. До баронессы.

— Ожидайте-с. Баронесса одеваются.

В гостиной у баронессы было богато. Богато так, как бывает, когда денег вдруг стало много, а вкус ещё не успел за ними приехать. Ковёр лежал на ковре. По углам стояли две пальмы в кадках, между пальмами - рояль, на рояле шаль с кистями, на шали китайская ваза, в вазе павлиньи перья. Над камином висел покойный барон фон Хартценг - тучный, в орденах, с гербовым щитом в углу полотна. На щите были три бочки и девиз “Трудом и прилежанием”.

Герб был писан лет десять назад, не раньше. Это Гришенька определил сразу, глазом опытным - сам из таких.

И остался доволен. Денег в доме было много, и это было видно даже сквозь пальмы.

Баронесса вышла через три четверти часа, зато вся сразу - шляпка с перьями, соболья муфта, облако духов, вплывающее в комнату отдельно от хозяйки и чуть раньше неё.

Гришенька приготовил было речь - складную, с погодой и с осенним солнцем.

— Ах, вы за мной!, - обрадовалась баронесса, речи не дослушав, - Кататься? Кататься! Панкрат, коляску! Тео, душенька, шаль возьми, ты вечно мёрзнешь.

Серенькая племянница возникла в дверях, взяла шаль и села в коляску напротив - тихо, боком, обняв тётушкин ридикюль. Приличия требовали третьего лица. Третье лицо было налицо и молчало.

Коляска у баронессы оказалась своя - тёмно-зелёная, лаковая, с вензелем на дверце. И это Гришеньку порадовало отдельно и особенно, потому что нанимать не пришлось.

— Панкрат, шагом, по Соборной, - распорядилась баронесса и развернулась к Гришеньке всем корпусом, - Итак! Я буду вам показывать город. Я его знаю до последнего гвоздя.

И показывала.

Показала храм Всех Богов - купол золотили в позапрошлом году, и покойный супруг дал на золочение двести рублей, о чём в храме до сих пор помнят, а кто не помнит, тому напоминают. Показала ратушу с часами, которые бьют не в лад, потому что “часы у нас с характером, третий год характер”. Показала Хмелевые ряды - правда, хмеля нынче больше в гербе, чем в поле, все три пивоварни варят из привозного, но герб-то не переделаешь. Герб вот он, в начале рядов висит, чтобы все знали, где лучшие пивоварни Пжыслова товар выставляют.

— А вот театр!, - баронесса ткнула муфтой, - Наш, собственный. И, воля ваша, недурственный! Строен, между прочим, на остервальдовы деньги, при совсем старом графе ещё. Оттого у них там и ложа своя, первая от сцены. Пустует, пустует, который год пустует…

Гришенька навострил уши и придал лицу выражение вежливой скуки.

— А восемнадцатого дают “Сердце красавицы”! Столичная новинка, весь город будет. Весь!

— И графиня?, - уронил Гришенька в пространство, будто и не спрашивал.

— А куда ж она денется, ложа-то ждёт, - фыркнула баронесса, - Вот там на неё все и посмотрят как следует. А то ведь по городу ездит, а вблизи-то её и не разглядел никто толком.

Коляска свернула на Липовую.

— А вот дом сдаётся, - вздохнула баронесса, - Хорош, да просят несусветно. Кто ж такое возьмёт?

— Дорого, но недурно, - согласился Гришенька с видом человека, для которого это вопрос вкуса, а не кармана.

Показала фонари - те самые, графинины. Днём фонари были обыкновенные, но баронесса заверила, что вечером они горят чисто и без копоти, и что это магия, и что копоти нет совершенно, и что она сама трогала столб рукой.

Показала дом губернатора - маленький, кружевной, весь в геранях.

— Милейший человек, - сказала баронесса, поджав губы, - И супруга милейшая. У них свой круг. Вязание, вспомоществование, чай без карт.

И столько было в этом “чай без карт”, что Гришенька всё понял и уточнять не стал.

В парке коляску оставили у ворот и пошли по аллее пешком.

Парк был ноябрьский. Липы голые, пруд серый, утки сидели на воде с видом обиженным, беседка стояла пустая, и на беседке было написано, что летом здесь играет духовой оркестр. Оркестра, по причине ноября, не наблюдалось.

Зато у входа стояла будка.

Будка была синяя, при ней кадка со льдом (лёд в ноябре стоял без всякой надобности, просто потому, что положено), медный колокольчик и мороженщик - румяный от холода, в двух шарфах, с лицом человека, простоявшего тут с утра.

— Мороженое-е!, - сказал он в никуда, больше по привычке, - Сливочное, лимонное, вишнёвое-е…

Гришенька остановился.

Тут ведь тонкость какая. Дама. Парк. Аллея. И аллея, слава богам, не пустая - вон две пары идут, и ещё какая-то с собачкой. Есть кому увидеть.

— Любезный!, - сказал Гришенька широко, во всю грудь, - Два мороженых, извольте!

Мороженщик расцвёл так, что стало теплее.

— Сей момент, барин, сей момент! Вам сливошного? Барыне лимонного? С орешком дробленым сверху, у меня орешек свой, каленый…, - и, накладывая, признался счастливо, - А ведь вы у меня третий за нынче. Двое было - гимназист да собака. Собака, стал-быть, не платила.

Третью вазочку он сунул в руки серенькой племяннице, ни слова не сказав. Просто сунул - от заведения.

— Благодарю, - сказала племянница.

Гришенька достал полтинник и сдачи не взял. Внутри у него при этом что-то ойкнуло, но негромко - жест стоил дороже мороженого, а обошёлся в пятьдесят копеек.

— Ах, Гришенька!, - баронесса прижала муфту к сердцу, - Да вы меня балуете! Мне мороженого не покупали…, - тут она задумалась, - да мне его вообще, кажется, не покупали.

— Пустое, - небрежно обронил Гришенька, весь расцветая внутри.

Сели на скамейку и ели. Изо рта шёл пар, ложечки звенели, мороженое не таяло вовсе. Мороженое в ноябре не тает. Это, если вдуматься, единственное, чем ноябрь лучше июля.

К дому на Соборной вернулись в четвёртом часу - и у подъезда уже стояли пролётки, а из пролёток выгружалось общество.

Общество было в перьях, в бархате, в мехах и в перстнях. Общество было богато, шумно и всё, как одно, слегка за пятьдесят.

Тут надо пояснить, потому что Гришенька и сам разобрался не сразу.

Салон у баронессы фон Хартценг был не тот салон, куда ездят жена губернатора и прочие дамы тонкие. Те собирались вязать, жертвовать на сирот и пить “чай без карт”. А здесь собирались те, у кого деды торговали дёгтем, отцы - лесом, а мужья выстроили заводы, и теперь у вдов и жён были дома в три этажа, лакеи в перчатках и полное, законное право на веселье. Своё выстрадали, чужого не берём. И чай был с картами, шампанским, наливками и с закусками.

— Аполлинария Сысоевна, душенька!, - запела баронесса. - Пелагея Титовна! Пани Малгожата! Проходите, дорогие мои!

И, дав обществу разместиться, сняться с шалей и рассесться, баронесса взяла Гришеньку за локоть и вывела на середину гостиной.

— Пан Белецкий. Григорий Дмитриевич. Из тех самых Белецких. Гришенька, станьте-ка к свету. Вот. Профиль, милые мои. Вы только на профиль посмотрите!

Баронесса откровенно хвасталась - так показывают новый сервиз или ценное приобретение.

Гришенька повернулся профилем - ему было не жалко, обществу приятно. Всем сплошное удовольствие

— Хорош, - вынесла приговор вдова мыльного заводчика Аполлинария Сысоевна, оглядев его через лорнет обстоятельно, снизу доверху и обратно, как оглядывают лошадь на ярмарке, - а зубы?

— Свои-с, и совершенно здоровы!, - улыбнулся Гришенька.

— И зубы хороши, - удовлетворилась Аполлинария Сысоевна, - Гортензия, где брала?

— В “Злате Пчеле”, - скромно вздохнула баронесса.

— ЧЕЙ, ГОВОРИШЬ?, - крикнула со своего кресла Пелагея Титовна, глухая на левое ухо и оттого разговаривавшая так, чтобы слышал весь дом.

— БЕЛЕЦКИХ!

— А, ЭТИХ ЗНАЮ! У НИХ ПЕНЬКА И ПОДРЯДЫ! ЧЕСТНЫЕ, НЕ ОБВЕШИВАЮТ!, - и, подумав, добавила, - СЛУЖАНКА У НИХ БЫЛА, ТАК ЕЁ ПОТОМ…

— Пелагея Титовна, - нежно сказала пани Малгожата, худая и вся в чёрном кружеве, - у нас гость.

— ДЫК Я И ГОСТЮ ГОВОРЮ!

Дальше пошли карты, наливки трёх сортов, слоёные пирожки с паштетом и

разговор.

Разговор был Гришеньке дороже пирожков, хоть пирожки были хороши.

Он узнал, что в город приехал какой-то страшный из столицы, всех в управе перетряс, половину выгнал, и будто бы у него вместо глаза артефакта, а глаз он свой сам вынул. Тут дамы поспорили: Аполлинария Сысоевна утверждала, что вынул сам, а пани Малгожата - что вынули ему, и правильно сделали, нечего.

Узнал, что графиня завела типографию, и книжицы у ней выходят такие, что губернатор их дарит, а раньше дарил вино.

Узнал, что графиня ездит на механической медведе. Или в механическом медведе. Тут показания расходились, но медведь был во всех.

Узнал, наконец, интересное - сказывают, будто к графине из столицы уже едут женихи.

Гришенька опустил ресницы и скушал пирожок.

Едут, значит. Ну-ну.

Домой его отвезли на баронессиной коляске - “и не спорьте, молодой человек, ночь на дворе”. В номере Гришенька снял жилет, повесил его бережно и подвёл итог дня.

Потрачено: пятьдесят копеек.

Приобретено: весь город, с потрохами, чужими деньгами и семейными тайнами. И, что важнее всего - день и место.

Восемнадцатое. Театр.

Записывать Гришенька не стал - привычки такой у него отродясь не было. Он просто запомнил.