Глава 6

У меня ушло три дня на основательную подготовку к открытию лавки.

Три дня. Всего три дня отделяли меня от края пропасти, за которым начиналась либо новая жизнь, либо окончательное падение.

Несколько раз я наведывалась в бакалейную лавку. Чтобы составить список всего необходимого, чтобы договориться с владельцем бакалейной о доставке. Увы я не могу таскать мешки с мукой на себе.

— Мука, высший сорт, два мешка, — диктовала я себе, сверяясь с записями. — Дрожжи, соль, масло сливочное…

Эберт, кряхтя, таскал тяжелые мешки, бросая на меня исподлобья короткие взгляды. Потом пошли добавки. То, что должно было сделать мою выпечку не только сытной, но и вкусной. Мак для румяных булочек, дробленые орехи для хрустящей посыпки, цукаты для сладких рогаликов, корица и ваниль, аромат которых поднимал настроение одним только запахом. Каждая монета, отданная в бакалейной, жгла мне ладонь. Наши с Бель последние деньги. У меня оставалось немного на еду, чтобы купить немного мяса и овощей на какое-то время. Чтобы не умереть с голода сразу, так сказать.

На кухне царил творческий хаос. Я ставила тестовые партии хлеба, вымешивая тугое, послушное тесто до тех пор, пока пальцы не начинали ныть от усталости. Потом были булочки. Я пробовала разные формы, разную начинку, стремясь к тому самому, идеальному вкусу, который запомнится.

Бель появлялась на кухне, словно тень, крутилась рядом. Она молча мыла горы посуды, что я оставляла после себя, сортировала продукты. Иногда, видя мое измождение, она нехотя подходила к столу и брала в руки ком теста.

— Вот, смотри, — я показывала ей, как нужно защипывать края, чтобы начинка не вытекла. — Нежно, но уверенно.

Ее тонкие, изящные пальцы, созданные для игры на арфе или изящных вышивок, неуклюже мали мягкую массу. Булочки получались кривыми, тощими с одного бока и раздутыми с другого. После третьей неудачной попытки она с раздражением отшвырнула комок теста в миску.

— Все равно ничего не выйдет! Я не булочница, мама! Я не буду торговать, как последняя торговка с рынка! — в ее голосе звучали слезы унижения и злости. Она смотрела на свои испачканные в муке руки, будто это не мука, а несмываемое клеймо позора.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Хотелось крикнуть, что сейчас не до ее аристократических капризов, что мы боремся за выживание. Но я видела ее боль, ее сломанные мечты о балах и достойной партии. И понимала, что не могу заставить ее воспринимать наше положение иначе. Ей нужно время, чтобы пережить это.

— Хорошо, — сказала я тише, чем планировала. — Не надо. Займись чем-нибудь другим.

Она с облегчением выскользнула из кухни, оставив меня одну с горкой созревшего теста и навязчивым голос Элоди Вандер, крутящимися в моей голове как заезженная пластинка.

«Объявить бойкот… сделать изгоем… вашу лавку будут обходить стороной, как прокаженную…»

Я тряхнула головой пытаясь избавиться от этих навязчивых мыслей. Нужно настроиться на позитивный лад. С тестом лучше работать в хорошем расположении духа.

Я сжала тесто, с наслаждением ощущая его мягкость и податливость.

Я не позволю каким-то сплетницам с их захолустными предрассудками решать мою судьбу. Я прошла через многое, даже слишком: смену мира, двадцать лет жизни с драконом, предательство и изгнание. Я не отступлю из-за их пересудов.

Я буду печь. Я открою свою лавку. А там… будь что будет.

Утро пятницы встретило нас умиротворяющей тишиной. Бель, обычно ворчащая по любому поводу, ходила по дому на цыпочках, украдкой поглядывая на меня. Сегодня был день тот самый день.

Сегодня я открою пекарню.

Ровно в восемь утра на пороге с сияющей улыбкой появился Арни. В руках он держал свою работу, аккуратно упакованную в холщовую ткань.

— Ну что, хозяюшка, готовы принимать гостей? — весело спросил он.

Когда он сдернул холстину, у меня перехватило дыхание. Вывеска была прекрасна. Из темного, благородного дерева были вырезаны изящные буквы: «Хлеб и травы».

Никаких лишних завитушек, только лаконичная элегантность. Арни водрузил ее на кованые кронштейны над дверью лавки, как официальное заявление о моем новом статусе в этом городе.

Пока он возился с инструментами, я достала скромный венок приготовленный накануне. Еловые ветки, перевязанные лиловыми лентами, и вплетенные в них засушенные цветы лаванды и зверобоя, все, что я успела найти в закромах тети Мелинды. Это был не помпезное украшение, а простой, почти языческий символ нового начала, надежды на уют и тепло, которое я хотела дать этому месту. Я прикрепила его к двери, и ленточки, завязанные в изящные бантики заколыхались на утреннем ветерке.

Арни ушел, пожелав удачи. Я осталась одна в чисто прибранной лавке. В одной из комнат я нашла кофейный столик на высокой резной ножке и поставила его в свободном углу у окна в лавке. К нему три стула. Если кто-то захочет попить чай с булочками, согреться прямо здесь.

Полки, еще недавно забитые хламом, сияли пустотой. На прилавке, под стеклянным колпаком, аккуратной пирамидкой лежали румяные булочки с маком, рядом пышные караваи хлеба. Воздух пропитался сладким ароматом свежей выпечки. Все было готово. Оставалось только ждать покупателей.

Мы ждали… Час, два… За окном уже кипела жизнь, сновали прохожие, но никто не заходил. Лишь несколько любопытных взглядов задерживалось на новой вывеске и тут же люди шли дальше. Внутри меня начинала зарождалась и крепла тревога.

И тут появились три фигуры в строгих, дорогих пальто и платьях.

В дверном проеме появились три матроны. Их лица выражали откровенное безразличие, а глаза, быстрые и цепкие, высказали все, что им было нужно, еще до того, как они переступили порог. Это был не просто холодный прием. Это было откровенное презрение. Они осматривали меня, лавку, вывеску как нечто непристойное, будто не видя каким уютным и милым стало это пространство после нескольких лет запустения.

Одна из них, с тонкими, поджатыми губами, позволила себе кривую, ничего не значащую улыбку.

— Ну что ж, поздравляем с открытием, — произнесла она, и в ее голосе не было ни капли тепла.

Сердце ушло в пятки, но я вынудила себя улыбнуться в ответ. Я — хозяйка. Я — предприниматель. И я должна держать себя в руках.

— Добро пожаловать. Благодарю вас. Не желаете ли попробовать булочку с маком? Или чаю? У меня есть прекрасный травяной сбор.

Они переглянулись. В их взглядах читалось любопытство… Как у кошки, решившей поиграть с мышью, прежде чем загнать ее в угол.

— Почему бы и нет, — снизошла та же дама. — Я бы выпила чаю. Устали с утра пораньше.

Я кивнула и, чувствуя, как подкашиваются ноги, скрылась на кухне, чтобы заварить тот самый сбор трав тети Мелинды. Я разлила его по изящным фарфоровым чашкам, нашла сахарницу и вернулась в зал, неся все на медном подносе.

Дамы уже сидели за маленьким столиком, словно судейская коллегия. Они отхлебнули чаю. Потом, из вежливости, взяли по булочке. Наступила тишина, прерываемая приглушенным тиканьем часов, стоявших в гостинной в глубине дома.

Сначала дама с поджатыми губами просто покачала головой, глядя на свою чашку.

— Неплохо. Вкусная выпечка. Но знаете, моя дорогая, — ее голос потерял официоз, став на удивление задушевным, и мне стало казаться, что травяной сбор тети Мелинды обладал какими-то магическими свойствами побуждая людей к откровенности, к честности. Что господин Грей, что Элоди были слишком честны со мной. А теперь эти дамы… — Вам не следовало сюда переезжать. Вы слишком… яркая. Слишком красивая для честной женщины. Мужчины смотрят на вас. А значит быть беде.

Вторая, полная дама с добрым, кукольным лицом, вдруг тяжело вздохнула.

— О, да! Угроза морали, вот что вы представляете для нашего города! Разведенная женщина, да еще такая… ну, вы понимаете… одна в доме, а к ней мужики так и ходят! Ректор, поверенный Грей, плотник Арни! Что добрые люди должны подумать?

Третья, самая молчаливая, с острым носом, ткнула пальцем в сторону лестницы наверх.

— А дочь-то! Дочь-красавица! Я ее видела. Рыжая, глаза горят. Скоро вы тут не пекарню, а настоящий бордель откроете! На весь Вольхендем славу наживете! Порядочным женщинам потом по улице стыдно будет ходить!

Они высказывались по очереди, как будто репетировали этот спектакль. Их слова, обрушившиеся на меня с откровенностью, на которую они никогда не решились бы в здравом уме, каждая фраза как ядовитый плевок в душу. Они не кричали, но и не думали щадить меня. С холодной, прагматичной жестокостью они объясняли, какое место я занимаю в их иерархии. Место искусительницы, угрозы для всех приличных семейств, место отверженной.

Затем, словно по команде, они допили чай, встали, кивнули мне с тем же ледяным подобием вежливости и вышли, оставив на столе недоеденные булочки и несколько монет.

Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди своей прекрасной, пахнущей хлебом лавки, и чувствовала себя так, будто меня публично выпороли. Их слова, их ненависть будто повисли в воздухе, отравляя сладкий запах выпечки. Они не приняли меня. Вот так просто из-за предубеждения и отчасти женской зависти. Пожалуй, только сейчас я осознала, насколько дела плохи.

После ухода матрон в лавке повисла неловкая тишина, лишь подчеркивающая отсутствие покупателей. Солнечный луч по-прежнему весело отражался в новой вывеске «Хлеб и травы», безучастно скользя по подоконнику. Я машинально вытирала и без того чистый прилавок, стараясь не смотреть на оживленную улицу. Каждый прохожий, проходивший мимо, не заглядывая внутрь, отзывался в душе тихим уколом. Надежда понемногу таяла, уступая место нарастающей тревоге.

Через несколько часов дверь в лавку тихо скрипнула. Сердце встрепенулось, но это был всего лишь Арни. Он с деланной бодростью осмотрел полки.

— Ну как, хозяюшка, народ пошел? — спросил он, но по его глазам было видно, что он догадывался о моем положении и нелепых слухах.

— Пока тихо, — выдавила я улыбку.

— Ничего, пройдет денек-другой, распробуют! — он купил буханку хлеба и две булочки, оставив на столе монеты. Но мы оба знали, что с его стороны это всего лишь жест милосердия. С его уходом я снова осталась наедине с давящей тишиной.

Немного позже, словно серая ворона, прилетевшая на запах падали, появился Стефан Грей. Он нервно оглядел лавку, его бегающие глазки с любопытством выискивали признаки провала.

— Леди Арден! Разрешите поздравить с открытием! — проскрипел он. — Гм… Дела идут? Надеюсь, город оценил ваше… начинание.

Он купил одну булочку, аккуратно завернул ее в салфетку и быстро ретировался. Я была уверена, что к вечеру Сайрус будет в мельчайших подробностях знать о моем провале.

В окно я видела компании молодых людей, студенты сбивались в небольшие, разгуливая по городу. Они громко смеялись, что-то обсуждали, их молодые, энергичные лица были обращены друг к другу. Они пробегали мимо, не останавливаясь, не замечая мою лавку. Они были частью этого города, но жили в своем, академическом мире, где не было места сплетням о разведенных леди, бывших драконьих женах.

Бель спустилась вниз и молча устроилась на табурете в углу, поджав ноги. Уткнувшись подбородком в колени, она смотрела в окно на улицу. Ее молчание было красноречивее любых слов. Она видела, что лавка пустует, видела мое подавленное состояние, но в ее глазах читалось не злорадство, а тихая растерянность. Мы обе понимали, что пока проигрываем.

Сумерки мягко окутали город, небо постепенно становилось серовато-лиловым. Одна за другой лавки на площади начали закрываться. Гасли огни в лавках, захлопывались ставни. Скоро моя пекарня осталась единственным светлым местом на опустевшей площади, и от этого становилось не по себе. Глаза неожиданно наполнились слезами. Я прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как по щекам текут горячие капли. Казалось, все было напрасно. И деньги, и надежды, и силы, все это похоронено под слоем сплетен и равнодушия.

И вдруг сквозь гнетущих мыслей и пелену отчаяния до меня донесся взрыв молодого, беззаботного смеха. Я подняла голову и увидела в окно новую группу студентов. Они шли явно куда-то направляясь, полные ожидания вечера.

Пятница. Вечер.

У студентов не было семейных ужинов, их не звали на званые вечера к местным матронам. Они были свободны, голодны и искали, где бы провести время.

Я уже готова была опустить руки, как вдруг меня осенило: а что, если рано отчаиваться? Что будет, если не закрываться?

Все лавки в городе подчинялись какому-то негласному распорядку, заканчивая работу с заходом солнца. Но я была не как все. В моей прошлой жизни магазины, доставка еды, все работали круглосуточно, большие гора практически не спали.

Мне нечего было терять. Внутри зашевелился холодный и липкий страх. Остаться одной ночью в открытой лавке?

Я вспомнила о ломе, которым пыталась отодрать доски с окон, сходила за ним в подвал и положила под прилавок. Пусть лежит. На всякий случай. Потому что отступать я не намерена.

Затем я порылась в хламе, который не стала распродавать. И там нашла старый магический фонарь, покрытый пылью и паутиной. С потускневшим, но все еще целым кристаллом внутри. Воодушевление и надежда вновь затрепетали внутри. Я протерла стекло, встряхнула фонарь, и кристалл отозвался слабым голубоватым свечением.

С дрожащими руками я вышла на улицу и прикрепила его на крюк прямо над дверью, под самой вывеской. Свет хлынул наружу. Не теплый и желтый, как от масляных ламп, а яркий, голубовато-белый и холодный. Он выхватил из ночи вывеску «Хлеб и травы», делая ее видимой на всю округу, словно маяк. Но этого было мало.

Я вернулась в подвал и принялась искать что-нибудь подходящее среди оставшегося барахла. Нашлась деревянная дощечка, когда-то служившая полочкой. Засохшая, но еще пригодная кисть и небольшой пузырек с составом, который в темноте слабо мерцал, один из магических реактивов Мелинды. Я вдохнула в легкие пыльный воздух подвала, обмакнула кисть и аккуратно вывела на доске: «Открыто».

Я поставила ее на окно-витрину и буквы в свете фонаря замерцали мягким серебристым свечением, придавая обычной табличке волшебный вид.

Прошло не больше пятнадцати минут, когда первая пара студентов, привлеченная необычным светом, замедлила шаг.

— Эй, смотри, новое место! И открыто! — сказал один из них.

— Пахнет славно, — добавила его спутница.

Сначала зашла одна пара, потом еще несколько студентов. Вскоре в лавке стало шумно и оживленно. Молодые люди в мундирах и простой одежде с аппетитом ели булочки, запивая чаем, смеялись и шутили. Они были немного громкими, но их искренность и непосредственность создавали особую атмосферу, теплую и уютную. Они охотно платили, хвалили выпечку, и им было плевать, что говорят о моей репутации в городе.

Я металась между прилавком и кухней, подкладывая новые партии пирожков и булочек, и чувствовала, как по телу разливается странная, лихорадочная эйфория. У меня получилось! Злобные сплетни и презрительные взгляды, все это отступило перед простой человеческой потребностью в сытной еде и уюте. Лом под прилавком так и не понадобился.

Когда последний студент, поблагодарив, вышел в ночь, я облокотилась о прилавок, чувствуя приятную мышечную усталость. Полки были пусты. Все, что я напекла с утра, было распродано. Я еле стояла на ногах от усталости, но чувствовала себя невероятно счастливой.

Но после эйфории пришло трезвое, холодное осознание. Да, я нашла выход. Только это был выход в тупик. Временный выход из кризиса.

Я не хотела быть хозяйкой ночной закусочной для вечно голодных студентов. Я хотела быть частью города, его дневной, нормальной жизни. Хотела, чтобы мою выпечку покупали местные хозяйки, чтобы на чай заходили соседки. А вместо этого мне пришлось торговать в ночи, будто я делала что-то предосудительное.

Утро субботы принесло с собой непривычно спокойное настроение. После вчерашних продаж в доме стало светлее, будто стало легче дышать. Бель, кажется, тоже это почувствовала. Когда я спустилась на кухню, собираясь с силами для нового дня, она уже была на ногах.

— Я постою за прилавком, — заявила она, избегая моего взгляда, но в ее голосе слышалась решимость, которой не было вчера. — Тебе же нужно печь. А я… я справлюсь.

Это была не помощь, это был шаг к перемирию. Возможно, вид того, как ее мать не сломалась, а нашла выход, пусть и отчаянный, заставил ее отбросить часть предрассудков. Я просто кивнула, боясь спугнуть с нужного настроя.

— Спасибо, — тихо сказала я и ушла на кухню, погрузившись в привычный ритуал замеса теста. Приятная усталость от вчерашней ночи еще осталась, а в душе теплился маленький огонек. Может, не все потеряно?

Мои мысли прервал приглушенный, но резкий звук доносящийся из лавки. Не вежливые интонации покупателя, а сдавленный, гневный шепот. Голос Бель.

— Уходи!.. — прозвучало сквозь приоткрытую дверь. — Я не хочу тебя видеть! Ты не имеешь права здесь появляться!

Таким тоном не разговаривают с посетителями. Таким тоном говорят с тем, кого лично знают. С кем связывают какие-то отношения.

Я бросилась к двери и приоткрыла ее на щелочку. Бель стояла за прилавком, вся вытянувшись, как струна, ее лицо пылало ярким румянцем. Напротив нее, спиной ко мне, стоял высокий молодой человек в дорогом пальто. Темные, почти черные волосы были коротко и аккуратно подстрижены. Он что-то говорил ей тихо, но я не разобрала слов. Я уже хотела выйти, беспокоясь за Бель, но молодой человек резко развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. Я успела заметить лишь его профиль. Решительное, с гордым подбородком лицо, и жесткую линию сжатых губ. И тут же хлопнула дверь.

Я вышла в лавку. Бель тяжело дышала, сжимая край прилавка так, что побелели костяшки пальцев.

— Бель, что случилось? Кто это был?

Она вздрогнула, словно пойманная на месте преступления, и тут же натянула на себя маску безразличия.

— Никто! Так… один наглец. Позволил себе лишнее. Весь город, кажется, уже решил, что мы тут ради их утех открылись! — она сказала это с такой яростью, что стало ясно: дело не в абстрактном «наглеце».

Я чувствовала ложь. Чувствовала, как бьется ее взволнованное сердце. Теперь я была уверена, что это не случайная встреча. Но кто этот мужчина? Бель познакомилась с ним на той “затянувшейся” прогулке? Или это отвергнутый поклонник из столицы, о котором я не в курсе? Я не стала давить на нее, мне не хотелось разрушать то хрупкое равновесие установившееся в наших отношениях.

— Ладно, — сказала я, делая вид, что верю. — Если что, я на кухне.

Я вернулась к своему тесту, но спокойствие было потеряно. В голове крутился образ незнакомца. Кто он? Откуда Бель его знает? И почему их встреча была такой… эмоциональной и совсем не дружеской?

Ответа не было.

А через час, на пороге появился курьер с цветами.

И я бы могла подумать, что тот молодой мужчина действительно поклонник Бель, но она его по какой-то причине отвергла. Но…

В руках долговязого юноши был знакомый, ненавистный мне букет. Нежно-розовые розы, точь-в-точь как в прошлый раз. От Виктора Кроу. Да он издевается?!

Курьер протянул цветы Бель. Та взяла, и на ее лице на мгновение мелькнула та же смесь смущения и надежды, что и тогда.

А меня охватила такая ярость, что в глазах потемнело.

Теперь, после визита матрон, после того как меня открыто назвали практически блудницей и угрозой для города, эти цветы… Они были не просто неуместным вниманием. Они могли стать подтверждением для тех женщин верности их рассуждений.

Особенно когда Виктор Кроу видит в Бель милую игрушку.

«Не собираюсь жениться». Он выразился вполне ясно.

И теперь мне казалось, что он намеренно посылал цветы моей дочери. Чтобы укрепить репутацию нашего дома как места, где живут женщины с сомнительной репутацией. Ведь у нас больше нет имени и защиты, чтобы отказать такому как он.

Матроны, со всем их ханжеством, возможно, были правы в одном, мы с Бель были уязвимы для таких хищников, как Кроу. Но я, черт возьми, не позволю этому случиться. Я не позволю ему превратить мою дочь в очередную сплетню, в историю, которую будут шепотом рассказывать за чаем те самые дамы.

Я наблюдала, как Бель ставит розы в вазу, и внутри меня закипала ледяная решимость.

Хватит. С меня достаточно. Я просила “по-хорошему”. Теперь настало время для прямого разговора. И на этот раз я не буду держаться за вежливость.

Но я не могла бросить тесто и бежать к Кроу, чтобы устроить разнос с утра пораньше.

В глубине души я все еще надеялась, что вчерашнее отсутствие дневных покупателей случайность. И сегодня все будет иначе.

Я испекла несколько округлых булок хлеба с семечками и тмином. И решила испечь сладкие булочки с заварным кремом и ореховой крошкой.

Выпечка была готова еще до обеда. Булочки лежали под стеклянным колпаком, как драгоценные экспонаты в музее. Идеальные, воздушные, пахнущие ванилью и корицей. И абсолютно никому не нужные.

Я наблюдала, как мимо лавки проходят местные жители. Женщины с корзинками бросали короткие, испепеляющие взгляды и ускоряли шаг. Мужчины поглядывали с любопытством, но стоило им встретиться с чьим-то осуждающим взглядом, как они тут же отворачивались. Мы с моей выпечкой точно не были невидимыми, но нас словно отделяла стена из сплетен и предубеждений от остального мира.

Внутри меня клокотал едкий гнев. Обида на всю эту несправедливость. И ярость на Виктора Кроу. Чем больше я думала о нем и утренних цветах, тем больше убеждалась в том, что он знал о слухах и намеренно подливал масла в огонь, выставляя нас с Бель легкой добычей.

Я смотрела на часы и ждала, когда стрелка доберется хотя бы до полудня, чтобы нанести “визит” сохраняя остатки приличий.

Но ждать было мучительно. С каждой минутой я только сильнее накручивала себя. Мне нужно было двигаться, что-то делать, иначе казалось, я взорвусь.

Я увидела тяжелую хрустальную вазу, оставшуюся от тети Мелинды. Решив вытереть под ней пыль, я с силой потянула ее на себя. И в этот момент все переполняющие меня эмоции, гнев, страх, ярость, вырвались наружу.

Раздался негромкий, но отчетливый хлопок. Я почувствовала, как от моих ладоней пошел резкий, горячий импульс. И увидела как лавандовые искры слетели с пальцев. Ваза не упала. Она треснула. Идеальная, тонкая паутина трещин поползла от горлышка до основания, и хрустальный сосуд рассыпался стеклянной крошкой.

Я застыла, не в силах оторвать взгляд от того, что натворила. Это была не случайность. Дело было в моей магии, которая вдруг превратилась в дикую неуправляемую силу. И это действительно пугало. Куда больше, чем все сплетни Вольхендема, вместе взятые.

— До чего довели меня… — проворчала я идя за веником и совком.

Пока я прибирала учиненный бардак, эмоции поутихли.

Раньше со мной не случалось таких всплесков магии. Но прежде мне и не приходилось переживать столько эмоция разом.

Так больше не может продолжаться. Я не позволю им сломать меня. И начну с Виктора Кроу.

Часы как раз пробили полдень. Я отложила веник и целенаправленно подошла к прилавку, отобрала несколько самых красивых, никем не купленных булочек с кремом и аккуратно уложила их в нарядную бумажную коробку, перевязанную лентой.

По дороге к дому Виктора я не ругала себя за этот порыв. Наоборот, я чувствовала странное удовлетворение. Пусть он видит. Пусть видит, к чему приводят его игры.

Дверь мне открыл тот же дворецкий. Ректор Горной академии оказался дома и меня проводили до его кабинета.

Виктор Кроу сидел за своим массивным столом, залитый светом от панорамного окна. Он поднял на меня внимательный, собранный взгляд.

— Леди Арден, — произнес он. — Вы снова меня удивляете. На сей раз визит выглядит еще менее дружелюбным.

Я молча, с силой, поставила коробку с булочками на его идеально чистый стол. Не предлагала. Вручала как обвинение.

— Держите, — мой голос прозвучал сдавленно. — Эти булочки все равно пропадут. Так что угощайтесь!

Он медленно перевел взгляд с коробки на меня.

— Объяснитесь, — попросил он спокойно.

И во мне что-то сорвалось. Остатки сдержанности и вежливости испарились и колкие слова хлынули наружу:

— Эти булочки никто не купит! Никто из жителей Вольхендема! — я почти кричала, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а воздух вокруг начинает вибрировать. — Они считают, что я привораживаю мужчин! Что я какая-то… блудница! А вы… вы со своими цветами… только усугубляете ситуацию! Я же вас попросила, по-хорошему! Оставить мою дочь в покое!

Мне стало физически не хватать воздуха. Грудь сдавило, в висках застучало.

— Ваши ухаживания… теперь, когда меня всю уже облили грязью… они выглядят так, будто вы ищете себе… легкую добычу!

В этот момент на полке за его спиной с оглушительным грохотом рухнул тяжелый фолиант в кожаном переплете. Это была моя магия, вырвавшаяся наружу вместе с яростью.

Виктор вдруг решительно встал и в одно мгновение преодолел расстояние разделяющее нас. Прежде чем я успела осознать его намерения, его руки уже держали мое лицо, а губы прижались к моим.