Глава 45

После Овьедо артисты решили делать остановку на зиму. Маноло объяснил мне, что дожди уже зарядили надолго, дороги небезопасны, и до праздника перелома зимы нужно где-то переждать сырое и холодное время.

– Обычно мы в богатом загородном доме местечко подыскиваем или в городе у знатного синьора сараюшку какую занимаем, – рассказывал он, выплетая веревку для своего выступления. – Тут главное наткнуться на синьора доброго и нежадного. А то было дело, мы у одного гостевали, так он днем заставлял по хозяйству работать, а вечером еще и людей его развлекать! Еле выдержали до морозов, а там уж сбежали в столицу на праздники. И то ночью уходить пришлось – очень уж не хотел он столько дармовых работников отпускать!

Я прыснула. Сомневаюсь, что акробаты, силачи и музыканты были дармовыми работниками, все же поесть и выпить все они любили. Но холодный проливной дождь заставил и меня мечтать о теплом доме и жарком камине, полном огня.

Старшина между тем направлял караван совсем не в столицу. Это мне тоже объяснил Маноло. В столицу артисты поедут на празднование новогодья, а вот сейчас, в октябре-ноябре, лучше переждать непогоду там, где едва закончился сбор урожая. Времечко сытное, хлебное и веселое.

– В сараях и амбарах устраивают танцы, – рассказывал мне акробат, кутаясь в тяжелый мокрый плащ. – Вдовушки варят ячменное пиво, делают наливки и настойки. Семейные пекут пироги, варят густую сладкую кашу и угощают всех – даже артистов, угодивших в их деревню в период дождей. Примета у них такая: накормишь бродягу, и следующий год будет урожайным.

Я успела помечтать о пирогах и каше, продрогнуть, погреть руки керамической грелкой и снова продрогнуть, когда старшина наконец приказал сворачивать к едва видному впереди строению.

Это и впрямь оказался пустующий амбар. Даже не очень целый. Соломенная крыша была такой старой, что с нее капало, но утоптанный земляной пол был почти сухим, а стены отлично защищали от ледяного ветра и сырости.

Коней распрягли вытерли, надели им на морды мешки с зерном и отвели бедолаг в соседний амбар. Тот был еще плоше, но вполне сгодился для коней и фургонов.

В нашем же амбаре старшина приказал ставить шатер для выступлений. Маноло, обрадовавшись, побежал помогать, а меня позвала к огню Арлисса. Девочка куталась в тяжелый ватный халат и крутилась у огня, помогая старухе готовить похлебку.

Да, огонь развели прямо в амбаре, выкопав в земляном полу яму. От сырых дров стелился густой дым, многие кашляли, но никто не жаловался. Горячая еда – залог выживания в такую погоду!

Как только установили шатер, старшина погнал мужчин протирать реквизит и тренироваться. К этому времени промокшие трико успели слегка нагреться у костра, но все равно натягивать влажную ткань было, наверное, неприятно. Парни морщились, но не возражали.

– Разве нельзя потренироваться в нательных рубахах? – шепотом спросила я у Арлиссы.

– Сейчас местные придут, – со вздохом пояснила девочка, – будут смотреть, зубоскалить. Девки явятся, надо перед ними покрасоваться.

Я с легким недоумением взглянула на нелепый наряд танцовщицы, и та понурилась:

– А мне Микаэле не разрешает красоваться. Сказал, если буду тренироваться, чтобы к фургонам шла. Туда не сунутся, там Дженеро на охране стоит.

Поразмыслив, я зауважала старшину еще больше. Он берег всех своих актеров, но женщин – особенно. Маленькая танцовщица оказалась права – вскоре в амбар потянулись местные. Кто просто поглазеть, кто поболтать с матерью старшины. Старуха давала советы, гадала по руке, а порой совала молодкам какие-то травы. Я, закутанная по самые глаза, ничьего внимания не привлекала – мешала похлебку и крепкий отвар из подмороженных осенних плодов, похожий на компот. Потому и услышала разговор одной поблекшей селянки со старухой.

Женщина пришла за… ядом! Она плакала, жалуясь на мужа, признаваясь в своем желании отравить его.

Мария выслушала ее жалобы, помолчала, посасывая мундштук своей трубки, а потом сказала ей:

– Вот, что, молодка. Я дам тебе яд, самый сильный, какой у меня есть. Твой муж умрет сразу!

Я замерла, боясь шевельнуться, а старуха продолжила:

– Только с одним условием. Ты сейчас пойдешь домой, сваришь себе сладкую красную кашу и съешь ее так, чтобы никто не узнал. Если у тебя это получится, завтра приходи, дам яд!

Молодка даже рыдать перестала! Задумалась, кивнула и отошла. Тогда я отмерла, помешала варево и накрыла крышкой.

– Иди сюда, Кати, – старуха прокашлялась и позвала меня ближе. Я, робея, подошла. – Слышала?

– Слышала, – призналась я.

– Нет у меня яда, – усмехнулась тонкими губами мать старшины, – но дуре этой кое-что показать надобно. Завтра, как придет, ты поближе ко мне держись. Узнаешь, зачем я ей такое задание дала!

В этот вечер представления не было – все устали с дороги, так что после тренировки и ужина старшина всех загнал спать, а вот наутро я поняла, что к представлению готовятся всерьез. Пришлось даже про котлы забыть – нужно было порепетировать с другими музыкантами, подыграть кукольникам и подпеть Арлиссе. Однако старухин наказ я помнила. Когда в сумерках молодка пришла к нашему костру, снова затаилась у котла.

– Тетушка, – селянка плакала, не скрываясь, – ничего у меня не вышло!

– Ну не реви! – прикрикнула на нее старуха. – Садись вот на циновку, рассказывай!

Молодка плюхнулась на тростниковый коврик и поведала историю с красной кашей.

– Пришла я домой, а огонь в печи погас уже, не на чем кашу варить. Пошла во двор за поленьями, а там сосед. Что, говорит, муж не греет, коли на ночь снова печь топить собралась? Ну, я ему сказала, что, мол, помыться на ночь хочу, чтобы мужу приятно было в постель ложиться. Так пришлось и за водой идти, и греть, и мыться!

Старуха кивала, покуривая свою трубочку, а я начала понимать, в чем была соль этого совета.

– Не успела намыться – муж пришел! Увидел меня в мокрой сорочке и в постель завалил! Некогда стало кашу варить.

Тут я даже улыбнулась.

– Утром ушел он на работу в поместье, а я печь снова растопила, собралась кашу варить, да глянула – ягод красных никаких нет! И крупа не толченая! Пока крупу толкла, соседка заглянула – спросила, чего это я крупу толку? Пришлось сказать, что пирог для мужа пеку. Испекла. Кашу варить, гранаты нужны, пошла в сад, рву их, свежие да мягкие, а мимо староста идет. Вот, говорит, заботница, все мужа балует, гранаты ему с мягкими косточками собирает!

Молодка всхлипнула и призналась:

– Ему сказала, что наливку делаю. Воротилась в дом, пришлось наливку ставить, гранатов на кашу чуток осталось. Ну, заварила кашу, горшок припрятала, матушка пришла. Все горшки переглядела и спрашивает – чего у тебя тут горшок припрятан? Сказала, что отвар женский поставила, чтобы детей родить …

Старуха все кивала, а я уже рот себе зажимала, чтобы не захихикать.

– Ушла маменька, я кашу съела, горшок вымыла, все припрятала, и опять соседка заглянула! Да как заорет: «Вот сама красную кашу ест и ни с кем не делится!»

– Да как же она узнала-то? – спрятала улыбку старуха.

– Так я на платье капнула кашей-то! – взвыла молодка.

– Вот видишь, – сказала ей старуха, – ты кашу от людей спрятать не могла, а собиралась яд утаить! Мужу-то пирог понравился?

– Понравился!

– А тебе понравилось, как он тебя ночью любил?

– Понравилось!

– Ну вот иди и опять воду грей, да мойся! И пирог ему еще испеки! И все у вас хорошо будет!

Молодка убежала, а я наконец смогла расхохотаться в голос. Ох, и мудра у старшины мать!