Глава 34

А в Ольденхолле… люди были напуганы, но старательно выполняли мои указания. Дома мылись с уксусом. Руки мыли с мылом до красноты. Воду пили только кипяченую. При первых же признаках недомогания у двоих детей и одного старика — их сразу изолировали, вывесив красные тряпки. Я и Марта, обвязав рты и носы платками, смоченными в уксусной воде, ходили к ним, принося отвары ромашки и липы для потоотделения и облегчения кашля. Мы строго следили за симптомами. К счастью, это оказались обычные сезонные простуды. Через несколько дней жар спал, красные тряпки сняли. Вздох облегчения прошел по деревне.

Но однажды утром Эдвин прибежал, запыхавшись:

— Миледи! На перекрестке… у межи с Бартоломью… женщина. С ребенком. Плачет. Умоляет о помощи! Говорит… их деревня вымерла наполовину. Бартоломью сбежал в другое графство, оставив людей на произвол судьбы. Они… они слышали, что у нас заразу не пускают. Умоляют… хоть трав для ребенка. У него… жар страшный.

Сердце упало. Помочь? Но риск! Пустить их? Невозможно! Они могли быть носителями.

— Годфри, — сказала я, принимая решение. — Связные? Пусть едут к перекрестку. Но не ближе двадцати шагов! Скажи женщине: оставить ребенка, отойти на сто шагов. Мы подберем ребенка. Поможем. Но она должна уйти. Иначе мы не подойдем. И… пусть связные бросят ей мешочек с сушеными липой и ромашкой. И кусок мыла. Инструкцию, как заваривать и мыться. Написанную на нашей бумаге.

— Ребенка… одного? — Годфри был поражен.

— Мы не можем помочь всем, Годфри! Это и так риск для наших людей! Я не могу подставлять всю деревню! — голос мой дрогнул. — Но одного ребёнка… можем попытаться спасти. Для начала изолировать. В дальнем пустом хлеву за деревней. Марта, готовь отвары, чистые тряпки, воду кипяченую. И много мыла и уксуса. Мы с тобой пойдем. В масках. Если ты конечно согласна?

Марта, молча кивнула, смиренно опустив вниз глаза.

Это был страшный день. Худенького, горящего мальчика лет пяти привезли на телеге, завернутого в грубый плащ. Его мать, рыдая, отошла вдаль, как велели. Мы с Мартой, обливаясь уксусной водой и страшась каждого своего вдоха, перенесли его в подготовленный, вымытый с уксусом хлев. Устроили на соломе.

Жар у малыша был адским. Кашель раздирал грудь. Мы обтирали его уксусной водой, поили отваром липы и ивы, меняли потные тряпицы. Марта плакала тихо, вытирая слезы тыльной стороной ладони, чтобы не трогать лицо. Я боролась с паникой, вспоминая все, что знала о лихорадках: гидратация, снижение температуры, покой. Антибиотиков не было. Только травы и гигиена…

Прошло три дня. Три дня страха и надежды. Мы с Мартой почти жили в хлеву, изолировав себя от остальных, меняя пропитанные маски, и моя руки до боли. И… ребенок выжил. Жар спал. Кашель стал мягче. Он открыл глаза — слабые, но ясные. И слегка улыбнулся Марте, которая поила его бульоном.

— Он… он жив, миледи? — спросил Годфри, когда я вышла из хлева, вдохнуть свежего воздуха.

— Жив, Годфри, — я с трудом сдержала слезы облегчения. — Теперь нужно выдержать еще две недели карантина для него. И для нас с Мартой. Пока не убедимся, что заразы нет…

Весть о спасенном ребенке из вымершей деревни разнеслась по Ольденхоллу как благодатный ветер. Страх перед болезнью стал смешиваться с гордостью и уверенностью, что с недугом можно справиться. Наши правила работали. Они спасли нас. И спасли хотя бы одну маленькую жизнь. Слухи поползли дальше. К нашему перекрестку стали приходить люди из других деревень, опустошенных болезнью. Оставляли немощных стариков, плачущих детей. Оставляли записки с мольбами. Мы не могли взять всех. Но мы отправляли связных с мешочками трав, кусками мыла, инструкциями на нашей грубой бумаге — как организовать карантин, как кипятить воду, как ухаживать за больными. Мы посылали уксус и золу. Наши запасы таяли, но Марта лишь сурово записывала в «Книгу Расходов»: «Трава липа — 2 меры. Мыло — 3 куска. Бумага для инструкций — 5 листов. На помощь соседям».

Прошёл ещё месяц. В Ольденхолле не было ни одного случая смертельной горячки. Только те легкие простуды, с которыми справились. Карантин на границах начали потихоньку смягчать, но правила гигиены остались железными. Неожиданно для всех, к воротам усадьбы подъехал всадник в ливрее с гербом графа Уилворка. Он не спешился, держась на почтительном расстоянии.

— Баронесса Лиана Ольденхолл? — спросил он громко.

— Я, — я вышла на крыльцо, все еще чувствуя слабость после своего «карантина» с Мартой и ребенком (которого уже перевели в деревню к бездетной вдове, под наблюдение).

— Граф Уилворк шлет приветствие и благодарность, — сказал гонец. — Ваши… инструкции по борьбе с поветрием, переданные через связных и купцов, дошли до Хартстоуна. Граф приказал разослать их по всем своим владениям. И ввести карантин по вашему образцу. — Гонец сделал паузу, его взгляд был искренне уважительным. — Граф говорит: вы спасли не одну деревню, баронесса. Вы спасли сотни жизней в его графстве. Он никогда не забудет эту услугу. И просит передать: когда закончится мор и дороги станут безопасны, он будет рад видеть вас в Хартстоуне. Чтобы лично выразить свою признательность. Вы… вы «Мудрая Баронесса» не только для Ольденхолла теперь.

Он поклонился с седла и, развернув коня, уехал. Я стояла на крыльце, глядя ему вслед. Усталость все еще тяготила тело, но на душе было светло. Граф Уилворк передал своё почтение, а значит, у меня появился по-настоящему могущественный союзник для защиты Ольденхолла от жадных лап врагов!