Глава 6 · Изгнание тишайшей Филомены

«Нобиле-колледже-рагацце» готовился отойти ко сну. Маура уже лежала в постели, читала некий снабженный цветными гравюрами фолиант и время от времени подхихикивала. Древние хиняне толк в любовных утехах знали и предавались им очень забавными способами.

Таккола вышла из ванной комнаты, облаченная в свою привычную ночную сорочку, плотную, с высоким стоячим воротником и обилием рюшечек на плечах и груди. С ней в спальню проник аромат сандала, легкий запах мыла и лосьона. Она промокала полотенцем влажные волосы и шлепала по полу задниками удобных домашних туфель.

– Приятно вернуться домой.

Маура согласилась, повела плечом, фолиант поехал вниз, увлекая за собой покрывало. Под ним синьорина да Риальто оказалась одета довольно скудно: полупрозрачная алая сорочка, схваченная впереди рядом крошечных рубиновых пуговок.

Черные брови Маламоко поползли вверх.

Маура беспечно рассмеялась:

– Бабуля Попета, наверное сослепу, упаковала мне этот чудовищный наряд. – Она завозилась, снова укутавшись до плеч. – Погасить свет?

Карла вопроса будто не услышала, она смотрела в стену остановившимся взглядом. Панеттоне пришлось его повторить.

– Что? Нет, мне нужно заняться волосами.

– Помочь?

– Нет!

Неожиданно резкий ответ, он заставил сердечко Мауры трепетать. Так тебе и надо, черноглазый лжец. Нянюшка Попета? Ха! Три ха. Прозрачный наряд дона да Риальто затолкала в сундук своими руками. Был он на самом деле частью карнавального костюма, накидкой, надеваемой поверх черного атласного чехла, чтобы изображать ночную ипостась Аквадораты, тишайшую Даму.

Карла сидела перед туалетным столиком, расчесывала свои смоляные кудри, Маура видела в отражении ее тонкое скуластое лицо.

– Как там наша Филомена?

Маламоко хмыкнула:

– Дрессирует Чезаре или воюет с Голубкой.

– Война на истощение. Не понимаю. – Панеттоне отложила книгу на прикроватный столик. – Чего добивается Раффаэле?

– Выжидает, пока место подле дожа снова станет вакантным. – Карла отложила щетку и развернулась к подруге. – Кузен Муэрто считается исключительным женолюбом. Сплетни отчасти правдивы, а отчасти он распустил их сам.

– Зачем?

– Ну, наверное, чтоб компенсировать слухи о своем бесплодии.

– Но это ведь правда?

– К сожалению. Чезаре бросается на любую смазливую мордашку, чтобы доказать всем, и прежде всего себе, свою мужскую состоятельность. Но знаешь, что забавно? После женитьбы на нашей Аквадоратской львице в интрижках тишайший Муэрто замечен не был. То есть специально я этим не интересовалась, но за последние недели выслушала жалобы нескольких его постоянных дам на небрежение и охлаждение.

– Но Паола сохраняет надежду?

– И этого я тоже специально не узнавала, но гвардейцы из тех ребят, что были с кузеном на его «Безмятежности», считают, что с дочерью островного губернатора у его серенити были настоящие чувства.

– Были и прошли. Я что-то не замечала хоть каких-то авансов Паоле со стороны дожа.

Карла поднялась и пошла к своей кровати.

– Погаси свет, пожалуйста. – Пока Панеттоне тянулась к ночнику, Маламоко отбросила покрывало. – Нет, погоди минуточку.

Она провела ладонью по простыне:

– Что за черт? Постель абсолютно мокрая.

– Слуги забыли прикрыть окно? – предположила Маура. – Ночной воздух за прошедшие недели пропитал все влагой. Попробуй кровать Филомены.

Карла пересекла спальню, сдернула покрывало соседней постели, чертыхнулась:

– Здесь то же самое.

– Хорошо, что я выбрала себе место подальше от окна, – обрадовалась Панеттоне. – Предусмотрительная синьорина да Риальто проведет ночь в тепле и сухости. Иди ко мне, моя несчастная подруга, разделим сон на двоих.

И, чтобы Карла не успела возразить, девушка резко задула ночник, погрузив спальню во тьму. Маламоко не осталось ничего, кроме как на ощупь добраться до ее кровати.

Они и раньше иногда спали вместе, но теперь Мауру переполняло искристое, как вино, возбуждение. Панеттоне еще перед ужином успела подняться в дорутуары и вылить на постели подруг по кувшину воды, и теперь довольно улыбалась в темноте, накрывая своего черноглазого лжеца одеялом. Ах, Такколо, какая неспокойная ночь тебя ожидает.

Они поболтали о Филомене. То есть болтала в основном Маура, Карло отвечал односложно и довольно хрипло, а потом и вовсе притворился, что заснул.

Ах так? Чему и научилась дона да Риальто за прошедший месяц, так это не откладывать на потом ничего важного. А если завтра Аквадорату накроет волна цунами? Последним ее чувством будет разочарование в упущенных возможностях.

– Жарко, – пробормотала Маура и стала расстегивать рубиновые пуговки.

– Что ты творишь? – «проснулся» Маламоко.

– Древние хиняне… – начала девушка и зажмурилась от яркого света, озарившего спальню: Карло зажег ночник.

Пуговки закончились, и алый шелк скользнул с плеч.

– Древние хиняне знали более сотни способов возлежания.

– Зачем ты разделась? – «Синьорина Маламоко» отодвинулся на край постели.

– Жарко, – пожала Панеттоне обнаженными плечиками. – На что ты смотришь?

Черные глаза Карло жадно обшарили ее грудь, остановились на золотом колечке с синим камнем, висящим на цепочке на шее.

– Маура?

Она прыгнула на него как кошка, сомкнула руки на шее, потянула вниз, осыпая поцелуями подбородок:

– Просто заткнись, стронцо.

Карло ответил на поцелуй, они упали на постель. Маура лихорадочно дергала оборки ночной сорочки. Ткань с треском порвалась, девушка уцепилась за нее, Карло повернулся, помогая. Его гладкая кожа горела под ее пальцами. Острые ключицы, твердые мышцы плеч и спины, пушок на животе, длинные стройные ноги… Маура отстранилась, чтобы рассмотреть тело возлюбленного во всех подробностях. Хорошо, что ночник горит. Хинские гравюры подготовили ее к наличию мужского достоинства, но сильно приуменьшили его размеры.

– Мы, – прохрипел Карло, – не должны…

– Я же велела тебе заткнуться.

Синьорина да Риальто любила и умела командовать. И сейчас ее мало интересовало, что и кому они там должны. Он ей должен. Себя. Сейчас. Полностью.

А потом ей стало не до мыслей. Длинные руки Карло привлекли ее к себе, и губы коснулись ее, и касались, кажется, везде, и влажный жар затопил ее тело от кончиков пальцев на ногах до самой макушки.

* * *

Чезаре пропустил меня вперед. Я пересекла гардеробную и присела на резной, с гобеленовой обивкой, стул у камина. Супруг прикрыл дверь и скрылся за ширмой.

– Если хочешь пить, Артуро оставил где-то здесь бутылочку вина.

– Амароне?

С края ширмы свесился парчовый подол.

– Ненавижу эту приторно-горькую гадость, предпочитаю бароло.

Бутыль в оплетке стояла на круглом столике, и я налила чуточку в пустой бокал, чтобы только ощутить вкус.

– Неплохо. Даже изысканно.

Я наполнила бокал до краев и пила небольшими глотками, смакуя свежую пряность напитка. Золоченый сапог пролетел через комнату, к нему присоединился второй.

– Плесни немного и мне. – Чезаре вышел из-за ширмы босиком, в узких черных штанах и белой сорочке, распахнутой на груди.

– Простите, ваша серенити. – Я потрясла пустой бутылью в воздухе.

– Ничего не оставила? – он посмотрел на бокал.

Поворот головы, движение шеи, мышцы натягивают смуглую кожу… Мой взгляд скользит вниз, по темной дорожке волос от груди к животу. Где-то неподалеку грохотнул залп фейерверка.

– Ничего! – Длинным глотком я допила вино и перевернула бокал, демонстрируя его пустоту. – Кто успел, тот и съел.

Я показала супругу язык и торжествующе расхохоталась.

– Как же так, – сокрушался Чезаре, подбираясь ко мне мягкими кошачьими шагами. – Мои надежды на десерт полностью разрушены?

Сорвавшись с места, я отскочила за кресло.

– Утешьтесь тем, что мне пришлось по вкусу ваше бароло.

Кресло отлетело в сторону, дож схватил меня за плечи.

– Так себе утешение, – сообщил он серьезно, – я требую свой десерт.

И Чезаре меня поцеловал. Глубоко, властно, влажно. И я ответила на поцелуй. Ладони мои прижались к его животу, не затем, чтобы оттолкнуть, а впитывая кожей новые ощущения.

– Тесоро, – простонал Чезаре, когда мои руки двинулись вниз по его телу, поглаживая и узнавая.

И в этот раз я не отстранилась. Мысли о том, что он называет так всех своих девиц, меня не тревожили. Обмякнув, я позволила подхватить меня на руки, прикусила его смуглую кожу на шее, там, где под ней билась синяя кровяная жилка. Чезаре тяжело и хрипло дышал, опустил меня на диванчик у окна, встал на колени, осыпая поцелуями грудь и плечи в вырезе платья. Я запустила пальцы в его волосы и выгнулась, принимая ласку.

– Филомена, ты лучшее, что случалось в моей жизни, благословение, подарок. Я люблю…

– Чезаре! – Дверь гардеробной, распахнувшись, ударилась о стену. – Беда!

Я натянула на плечи сползшее платье. Как неприлично. Нас ждет матушка, а мы… Постойте, беда?

Синьор Копальди был растрепан и с ног до головы покрыт копотью.

– Что еще, Артуро? – Пружинно поднявшись, дож подошел к секретарю.

– Пожар, синьора Муэрто… взрыв…

Чезаре выбежал за дверь, прокричал гвардейцам:

– Охранять дону догарессу!

Я пошла следом, не оставаться же в гардеробной. Четверка стражников меня не останавливала, им велели охранять, вот они и семенили, подлаживаясь под женский шаг, окружив меня со всех сторон. Дверь спальни свекрови была сорвана с петель, внутри клубился дым потушенного уже пожара, пришлось посторониться, пропустив слуг с ведрами. Пробежал лекарь в белой мантии. До меня доносились отрывистые команды дожа. На меня напал ступор, я прислонилась спиной к стене коридора.

– Филомена.

Женская ручка прикоснулась к моему плечу, я повернула голову, синьорина Раффаэле расплакалась. Она уже успела переодеться ко сну, и тонкий шелк ночной сорочки места воображению не оставлял.

– Дона догаресса, извольте пройти со мной, с вами желают побеседовать.

Я мотнула головой, Голубка с нажимом проговорила:

– Приказ его серенити.

С усилием отлипнув от стены, я, пошатываясь, шла куда-то. Ковер, паркет, ступеньки, паркет, ковер, паркет, порог. Мы с босоногой Голубкой оказались в глухой квадратной комнатенке, меблировка которой состояла лишь из деревянного стола и двух стульев. Паола кивнула на ближайший:

– Присядьте, вам предстоит допрос.

– Что с матушкой? – спросила я безжизненным голосом и села.

– Дона Муэрто мертва. – Раффаэле вытерла глаза, оставляя на лице грязные разводы. – Моя добрая госпожа погибла в огне безумной саламандры!

Паола стояла, мой взгляд сфокусировался на ее пупке, видном сквозь тонкую ткань.

– Безумной саламандры?

– Да, Филомена! И теперь ты ответишь за это. Ты за все ответишь.

Голубка шипела, угрожающе нависая надо мной. Я съежилась на стуле, пытаясь не слушать.

– Синьора Раффаэле, – спокойный мужской голос заставил Паолу вздрогнуть.

– Синьорина, – поправила она вошедшего в комнату молодого человека и расплакалась.

– Синьорина Раффаэле, – послушно повторил он, – благодарю вас за услугу. Теперь, когда вы столь быстро сопроводили ко мне дону догарессу, вынужден просить вас уйти.

– Но мне есть что вам рассказать, господин прокурор.

– Изложите это письменно. – Прокурор выглянул в коридор. – Проводите синьорину в ее покои и выдайте ей писчие принадлежности.

К кому он обращался, мне видно не было. Паола вышла, шлепая по паркету босыми пятками.

– Дона догаресса, меня зовут Витале Лакорте. – Молодой человек обошел стол и сел, упершись локтями в столешницу и сложив ладони шалашиком. – Я прокурор Совета десяти и хочу задать вам несколько вопросов.

Ему было около тридцати. Или больше, или, напротив, меньше. Внешность синьора Лакорте была столь заурядна и лишена особых примет, что уцепиться хоть за что-нибудь взглядом не представлялось возможным. Небольшие светлые глаза, серые или голубые, нечеткий рисунок бледных губ, круглое мягкое лицо, нос уточкой, льняные волосы коротко острижены, прикрывают уши и касаются кончиками воротника черного камзола.

– Вы можете говорить?

Я молча кивнула.

– Будете плакать?

Я покачала головой.

– Хотите пить?

Я пожала плечами.

Он поднялся, вышел из кабинета, вернулся с медной кружкой, полной воды. Мои зубы отбили дробь о ее край.

– Благодарю.

Кружку прокурор мне не оставил, передал ее кому-то за дверью, вернулся за стол и принял допросную позу с локтевым упором и ладонями шалашиком.

– Итак?

– Синьора Муэрто действительно погибла?

– Разве вы этого не желали?

– Никогда.

– А если бы желали, как бы действовали?

– Не с помощью саламандр, – фыркнула я. – Мне бы хватило ума избегать всего, что связало бы убийство с фамилией Саламандер-Арденте. От яда я, положим, тоже отказалась бы. Хотя ядом можно было бы пропитать страницы книги о путешествиях, которую матушка любит читать. Любила…

Я почувствовала, как по щекам текут слезы. Стряхнула их, мотнув головой, шмыгнула носом.

– Продолжать?

Прокурор после паузы спросил:

– Кто рассказал вам о таком способе отравления?

– Никто. Я только что его изобрела. Разве он не логичен? Книжные страницы часто слипаются, и читатель облизывает пальцы, чтобы было удобно листать. Так яд проникнет через рот. Иногда острый край страницы режет пальцы, в таком случае яд попадет сразу в кровь, и, наверное, будет действовать несколько быстрее.

Синьор Лакорте опустил руку под стол. Скрипнул выдвижной ящик, и на свет появился лист бумаги. Свинцовый карандаш прокурор извлек из внутреннего кармана.

– Какой именно яд вы бы использовали? – Он быстро писал и задал вопрос, не прерываясь. – Название?

– Не уверена, этот вопрос я не изучала. Наверное, тот, который обладает растянутым по времени действием.

– Почему?

– Чтобы в момент смерти жертвы отсутствовать и отвести подозрения.

– Великолепно, – пробормотал прокурор себе под нос.

– Обращайтесь, – разрешила я. – Злодейские планы – мое кредо.

Он сложил исписанный лист и спрятал его в карман, достал из ящика другой.

– Если бы вы все-таки воспользовались саламандрами, дона догаресса…

– Никогда! Я Саламандер-Арденте, моя семья занимается разведением этих чудесных ящериц уже несколько поколений. Огненные саламандры – наш хлеб, наш символ, наше благосостояние. Использовать одну из них для убийства – непростительный грех.

– Ваши питомцы часто впадают в безумие?

– Это самые покладистые и дружелюбные создания во всех обитаемых мирах.

– И все же.

– Иногда. Самцы. В период брачных игр. – Я говорила, а волосы на моей голове шевелились от подступающего ужаса.

Каминная саламандра в спальне матушки была самцом. Чикко пришла с ним поиграть, видимо, развлечение ей наскучило, и кавалер попытался следовать за ветреной подружкой. Саламандры не могут покинуть огонь самостоятельно, но этот, наверное, смог.

– Отчего они могут взорваться?

А ведь был взрыв. Я его слышала, но приняла за фейерверк. Предположим, кто-то накачал ящерицу взрывчатым веществом…

Прокурор повторил вопрос.

– Помолчите! – прикрикнула я. – Вы мешаете думать.

Так-так… Ну хорошо, чисто теоретически, я надеваю перчатки, достаю из камина саламандру, опускаю ее в футляр, та засыпает. Левой рукой я разжимаю ей челюсти, правой – сыплю в глотку… ну, например, порох. Ба-бах! Осколки футляра летят мне в лицо. Порох воспламенился от внутреннего жара саламандры.

– Это невозможно, – сообщила я прокурору. – Если был взрыв в камине, взрывчатку подложили непосредственно в него.

– Каким образом? Злоумышленник тогда подорвался бы одним из первых.

– Она могла находиться внутри полена, – предположила я. – В выдолбленном углублении. Дерево прогорело не моментально, вещество вступило в контакт с огнем, взрыв, но преступник слышит его уже с безопасного расстояния.

Карандаш быстро скрипел по бумаге, синьор Лакорте бормотал «чудесно» и «великолепно», слегка раздвоенный кончик его носа подергивался.

Болван. Устроил мне допрос, когда Чезаре нужна поддержка и помощь. Дож раздавлен, он потерял мать. Моя скорбь в сравнении с его ничтожна. Мы выясним личность преступника, осудим его и покараем.

Малышка Чикко, выжила ли при взрыве она? Спросить? Нет. Пока допрос касался лишь каминных саламандр, о том, что маджента во время взрыва была с синьорой Маддаленой, Совету десяти, кажется, неизвестно.

Прокурор продолжал спрашивать. Теперь его интересовал наш с супругом визит к тишайшей свекрови.

– То есть, дона Филомена, когда вы покидали спальню, синьора Муэрто находилась в кровати?

Я отвечала, что да, в постели, но собиралась вставать, чтоб переодеться к предстоящей прогулке в компании его серенити и моей. Что мы с тишайшим Муэрто отправились в его гардеробную, и что весть об ужасном событии принес нам секретарь дожа синьор Копальди.

Лакорте серьезно кивал, но пометок не делал. По моим внутренним ощущениям, я находилась в кабинете уже более двух часов. У меня болела спина и затекли конечности, а голос стал хриплым и ломким. Мне еще несколько раз приносили попить, но дела это не поправило. Я кашляла и сипела.

Наконец прокурор сообщил, что решение о моей дальнейшей судьбе примет его серенити лично, свернул в трубочку свои записи, встал, поклонился и вышел.

Что? Решение о судьбе? Я не ослышалась?

Дверь оказалась заперта, мебель – приколочена к полу гвоздями, окон попросту не было. Можно было извлечь ящик письменного стола и колотить им до посинения, но я рухнула на свой стул и расплакалась.

Поздно, дурочка, рыдать нужно было при синьоре Лакорте, требовать встречи с супругом, изображать обморок и нервный припадок. А ты отчего-то решила демонстрировать стойкость. Вот и сиди теперь, жди неизвестно чего.

Наверное, я, обессилев, задремала, или, скорее, впала в тяжелую сонную одурь. Когда повернулся ключ в замке, я испуганно вскочила.

– Дона Филомена, – церемонно проговорил появившийся на пороге синьор Копальди, – вас ждет его серенити.

Гвардейцы посторонились, пропуская нас вперед.

– Артуро, – спросила я, – что происходит? Как чувствует себя его серенити? Вы нашли преступника?

Он посмотрел через плечо на стражников и прошептал:

– Мне очень жаль, Филомена. Чезаре попытается свести ваши потери к минимуму, но вам придется покинуть дворец.

– Что?! Почему?

Синьор Копальди поморщился от моего возгласа:

– Его серенити считает, что в гибели синьоры Муэрто повинна ваша маджента.

– Какая чушь!

– Прекратите кричать, – Артуро с силой сжал мой локоть, – вы лишь усугубите свое положение. Чезаре понимает, что не вы науськали саламандру против его матушки, но факт остается фактом: ящерица принадлежала вам. Не возражайте. Вы сами рассказывали, что все качества Чикко никому не известны и что она каждый раз удивляет вас новыми талантами. Его серенити не обвиняет вас в убийстве, лишь в преступной неосторожности.

– Я потребую у дожа возможности оправдаться в суде.

– Не вздумайте! Нам стоило колоссальных усилий вывести вас из-под разбирательства. О мадженте знают лишь трое – вы, я и Чезаре. Мы с его серенити будем молчать, вам советую сделать то же самое.

– Но Чикко не могла…

– Мы об этом не знаем.

Возражения мои иссякли. Действительно, никто не знает, на что была способна моя волшебная саламандра, я сама, нисколько не задумываясь, использовала ее. Кто мне теперь поможет? Ученые мужи, призванные с материка для консультации? А вдруг во взрыве повинна именно Чикко? Я столь горячо отрицаю эту возможность, но мне нечем подкрепить свою позицию. Да и уверена ли я в ней? А Чезаре? Боже мой, бедный Чезаре! Как больно ему сейчас будет видеть меня, виновную, пусть косвенно, в смерти его матушки.

Дож ждал нас в Большой зале заседаний, сидя на резном стуле, нисколько не отличающемся от прочих таких же стульев, которые сейчас были пусты. Группка младших секретарей толпилась у стены, и несколько патрициев занимали кресла на полукруглой галерее. На балконе я заметила одинокую фигурку синьорины Раффаэле.

Следуя кивку синьора Копальди, я пересекла залу и остановилась перед его серенити. Глаза цвета спокойного моря смотрели на меня безо всякого выражения. Безжизненный голос, каждое слово летело в меня подобно камню.

– Дона Филомена Муэрто изгоняется из дворца. Документы о разводе будут переданы ей…

Я оглохла. Губы, которые я совсем недавно, а кажется, сто лет назад, целовала, шевелились, но до меня не доносилось ни звука.

Как же ему плохо, моему Чезаре. Как он измучен и бледен, как дрожат крылья носа и чудовищно набухли синие жилки на висках. Любимый, позволь мне взять твою боль, позволь быть рядом, обнять, прижать к себе.

– Филомена… – Артуро вел меня под руку. – Филомена, вам нехорошо?

Мы были уже не в зале, я с удивлением обнаружила под ногами мрамор ступеней. Над Аквадоратой вставало солнце нового дня.

Нехорошо? Да я только что умерла.

– Куда вы меня ведете? – пролепетала я жалко и сморгнула слезы.

– К причалу, вас отвезут в «Нобиле-колледже-рагацце», багаж уже погружен в гондолу, серениссима.

– Не называйте меня так!

– Дона догаресса.

– Только что я получила развод!

Синьор Копальди грустно улыбнулся:

– Вы получите документы не раньше осени, Чезаре продолжает защищать вас.

Мне стало так стыдно, что нашлись силы попрощаться с достоинством.

– Всего доброго, Артуро, – присела я в церемонном реверансе. – Прошу лишь об одном: храните его безмятежность, оставайтесь ему другом до самого конца.

Гондольер был в маске Гражданина, а судно его – обшарпанной городской посудиной. Я села на свой сундук и смотрела на удаляющиеся резные колонны и башенки, пока они не скрылись за изгибом канала.

– Синьор Вольто, – спросила я, – вам оплатили маршрут до «Нобиле-колледже-рагацце»?

Гондольер молча кивнул.

– Сколько мне придется доплатить, если вы доставите меня в Дорсодуро?

Мне хрипло ответили, что доплаты не потребуется, так как расстояние примерно равно заказанному.

– Драгоценная дона желает посетить монастырь Санта Марии?

– Моя цель расположена неподалеку, добрый гражданин. Вы ведь поможете мне поднять багаж?

За четверть базанта он согласился. Когда сундук очутился уже на причальном порожке, я заплатила гондольеру целый базант из непонятно каким образом очутившегося на поясе кошеля. Кажется, за деньги я должна благодарить Артуро.

Ключ лежал под треснутым цветочным горшком справа от двери, отворив ее, я затащила в дом сундук. Пахло пылью и плесенью. Здесь давно никто не останавливался. Наверное, с последнего школьного бала, когда Филиппо и Франциско посещали Аквадорату. Городской дом достался батюшке по наследству от какого-то дальнего родственника, тоже Саламандер-Арденте, именно поэтому на кирпичном фронтоне кое-где сохранились фигурки выложенных из мозаики ящерок.

Достав из сундука первые попавшиеся тряпки, я поднялась в спальню, бросила их на голую кровать, рухнула следом и заснула.

Вечность. Сон длился именно столько.

– Идиотка, – говорил кто-то визгливо, – она собралась умереть здесь, в грязи? О боже, она воняет! Даже вампирского носа экселленсе не нужно, чтоб…

– Милая, ты была права, – отвечал мужчина. – Дорсодуро, напротив монастыря Санта Марии, дом с саламандрами.

– Нам повезло, что мои пышные прелести приглянулись Филиппо, или Франциско, я их абсолютно не различаю, и юный синьор Саламандер-Арденте передал мне любовную записочку на балу.

– Мне стоит ревновать?

– Дурачок.

Целовались они еще громче, чем беседовали. Я застонала.

– Она приходит в себя. Филомена!

Меня приподняли за плечи и энергично встряхнули.

Я открыла глаза.

– Маура?

Панеттоне улыбалась, по щекам ее текли слезы.

– Карло, помоги ее поднять, – велела командирша худощавому черноволосому синьору, в котором с трудом, но угадывалась моя дважды бывшая фрейлина Маламоко. – В ванную. Боже, Филомена, ты что, мочилась под себя?

Меня куда-то поволокли. Носки туфель зацепились за порог, Карло чертыхнулся.

– Брысь, Панеттоне! – Он подхватил меня на руки. – Разожги огонь, в гостиной я видел футляр с каминной саламандрой.

Маура, к удивлению, подчинилась. Издали до меня донесся ее голосок:

– Не вздумай раздевать Филомену, рожа твоя сластолюбивая.

Меня опустили на холодный мрамор, осторожно придержав затылок. Я потеряла сознание.

– Филомена, – звала Маура, – наша маленькая отважная Львица.

– Холодно… – прошептала я.

– У тебя лихорадка. Лекарь сказал, что худшее уже позади.

Я повернула голову, почувствовав щекой подушку. Спальню заливал полуденный свет, новые кисейные занавески трепетали у открытого окна. Синьорина да Риальто в домашнем сером платьице сидела боком на кровати и держала меня за руку.

– Сколько прошло времени? – вопрос получился тихим.

– С какого момента? – переспросила Маура. – Мы с Карло обнаружили тебя здесь двенадцать дней назад, а до этого почти неделю искали по всей Аквадорате. И, учти, спохватились мы не сразу.

– Чезаре…

Она потупилась:

– Лекарь велел ничем тебя не тревожить. Поэтому, Филомена, отложим разговоры на потом.

Маура отпустила мою руку, куда-то пошла, продолжая говорить, звякнуло стекло о стекло.

– Мы заняли вторую спальню, пришлось там все поменять, старые матрацы прогнили. – Маура вернулась с подносом, поставила его на прикроватный столик, помогла мне сесть, подложив под спину стопку подушек и подушечек. – Ешь, набирайся сил, они тебе понадобятся.

Руки дрожали так сильно, что мне не удавалось удержать ложку. Панеттоне ее отобрала и стала кормить меня горячим бульоном с видом любящей матери.

– Из школы мы, разумеется, сбежали. Ешь, не отвлекайся. Ну как сбежали, покинули «Нобиле-колледже-рагацце» с тайного благословения директрисы. Когда до нас дошли слухи, что тишайший Муэрто прогнал от себя супругу, сестра Аннунциата встревожилась настолько, что села в гондолу и отправилась требовать объяснений. В аудиенции ей было отказано. Тогда Карло, то есть, разумеется, синьорина Маламоко… Представляешь, какой скандал получился бы, узнай наша монашка правду о своей ученице? Еще ложечку. Вот умница. В общем, директриса благословила Карло на поиски и даже вручила ему ключ от черного хода. Как будто моему Карло нужны ключи, – Маура хихикнула. – О, Филомена, мне столько нужно рассказать. Твои хиняне, то есть хинцы… Ну, помнишь тот трактат о способах возлежания? Ах нет, это отдельная тема. Так вот, Ньяга Маламоко отправился в город и рыскал там ночи напролет. О тебе никто ничего не знал. Дона догаресса отплыла из дворца на городской гондоле, но в школу не явилась. Князь… Да, к тому времени мы привлекли к поискам экселленсе с его Ночными господами. Лукрецио прижал синьора Копальди, тот мог сообщить лишь то, что заплатил первому попавшемуся гондольеру. Экселленсе собирался уже выжать Артуро целиком в чашу фонтана, чтоб из его жидкости экстрактировать запах этого «первого попавшегося», но передумал.

Тарелка опустела, Маура помогла мне лечь.

– Историю о том, как сиятельный князь Мадичи нюхал сотни натруженных рук работников весла, я, пожалуй, упущу. – Девушка хохотнула. – И вот, когда надежда почти совсем умерла, вспоминаю я недолгий эпистолярный флирт с твоим рыжим братцем. Помнишь, он послал мне записку, а я не ответила? Хорошо, что я, как особа романтичная, храню свидетельства всех своих побед. Там был адрес. Кстати, намекни своим родичам при случае, что подписываться «Ф. Саламандер-Арденте» – это все равно что не подписываться вовсе. Вас всех зовут на одну букву. Вот какое имя я теперь должна называть, когда стану старой кошелкой и вздумаю хвастаться перед внуками?

– Филиппо, – ответила я, – это абсолютно точно был он.

Маура, возбужденно размахивающая руками во время своего монолога, прижала к лицу ладони и заплакала.

– Ты скоро поправишься?

– Непременно, милая. – Поискав каких-нибудь ободряющих слов, я попросила: – Дай мне еще чего-нибудь поесть.

– Нельзя, – отрезала командирша, вытирая щеки платком. – Твой желудок отвык от пищи, приучать его нужно постепенно. Сейчас – бульон, потом мы посетим уборную, и в награду ты получишь сухарик.

От слова «сухарик» мой рот наполнился слюной и я запросилась в места уединения, чтобы быстрее получить награду.

Мы шли очень медленно. Я опиралась на плечо Панеттоне и успела рассмотреть всю обстановку. В доме царили уют и чистота. Пахло паркетной натиркой, крахмальной свежестью белья и занавесок, древесной смолой от горящего камина, в котором резвилась огненная саламандра. А из кухни доносился аромат тушенных со специями овощей и запеченного мяса.

Правильно расценив мои потягивания носом, Маура сообщила, что мужчины, оказывается, не дураки пожрать, и пусть меня не вводит в заблуждение худощавость ее личного мужчины.

Уже по пути обратно в спальню я спросила:

– Как у вас все это произошло?

– В первый раз – довольно бестолково. – Подруга покраснела. – Я была столь напориста, вооруженная советами из твоих трактатов, что вполне могла бы все испортить, не прояви Карло достаточно терпения.

– Сухарик, – напомнила я, устроившись на постели, – и продолжай со всеми подробностями.

Пресное хрустящее тесто показалось мне вкуснее всего, что я ела до сих пор. Я фыркала, слушая рассказ Панеттоне об алой прозрачной накидке, сквозь которую просвечивало все ее тело, о том, как она сначала пыталась соблазнить, а потом просто заставить Карло заняться с ней любовью.

– Учти, – предупредила она, – в первый раз это больно.

Я удивилась, у рыб и дельфинов такого, кажется, не было, но решила не уточнять. Любви с Чезаре у меня теперь не получится, поэтому и боль первого раза мне не предстояла.

Итак, моя маленькая синьорина да Риальто стала взрослой. И дело было отнюдь не в том, что ее плоть дарила радость мужчине. Мауру наполняла безграничная и мудрая, как сама жизнь, любовь. Я не завидовала ее счастью, ну разве что самую малость.

Сообщив об этом Панеттоне, я потребовала еще один сухарик за честность, и съела его, запивая теплым и сладким травяным настоем.

– Спи, – велела командирша, забирая чашку. – У меня полно хозяйственных забот, с минуты на минуту явятся приходящие служанки. Я наняла для уборки и прочих мелочей двух приличных женщин с соседней улицы.

– И кухарку?

– Готовлю я сама, – Маура гордо выпятила подбородок.

– Синьора Маламоко, – поддразнила я ее. – И что же, синьору Маламоко нравится твоя стряпня?

– Вот сама его об этом и спросишь, когда он вернется после занятий. И если этот стронцо недостаточно быстро выразит восторг, получит поварешкой по голове.

Заснула я с улыбкой на губах. Мне снилась аквамариновая вода лагуны Изолла-ди-кристалло, заключенная в кольцо кварцевых скал. Я парила в ней, широко раскинув руки, и любовалась причудливыми изгибами донных растений, разноцветными камешками и стайками пестрых рыбешек, снующих в глубине.

Когда я открыла в глаза, в окно заглядывала ноздреватая полная луна.

– Ты принес конспекты? – говорила на кухне Панеттоне. – Нам с Филоменой придется немало нагонять.

Карло жевал и отвечал невнятно.

– Директриса? – переспросила Маура удивленно. – Славно. Ее конспекты в любом случае гораздо подробнее и четче твоих.

– Но с тобой ей все равно не сравниться, моя рассудительная, моя деловитая, умненькая, моя…

Голоса затихли, кажется, в кухне целовались. Немного подождав, я кашлянула:

– А меня кормить вы не собираетесь?

Карло вбежал в спальню первым, заключил меня в объятия и звонко чмокнул в щеку. Он был в женском платье, и из-за того, что в движениях сейчас он не пытался походить на юную синьорину, выглядел нелепо.

Я его тоже поцеловала.

– Надеюсь, – произнесла Маура с притворным возмущением, – все здесь присутствующие понимают, что от того, чтобы вцепиться в некие рыжие волосы, меня удерживает лишь моя почти святость?

Расхохотавшись, я предложила ей начать с волос черных.

– Рагацце, – сказал Карло, – как же я по вам скучал.

– Или переоденься, или называй себя в женском роде, – ворчала Маура, поправляя мои подушки. – А то я чувствую себя любительницей мужеподобных дам или женоподобных синьоров. А это неприятное чувство.

Карло послал ей с порога воздушный поцелуй и ушел.

– Какие еще конспекты? – спросила я подругу. – Разве со школой не покончено?

– Удивительно слышать эти слова из уст Аквадоратской львицы, Филомена. Опомнись! Бросить псу под хвост три года жизни?

– За последний месяц со мной произошло больше, чем за все время учебы.

– И что? Теперь ты испытала пресыщение и собираешься погрузиться в вековой сон подобно древнему вампиру?

Именно в этот момент до нашего слуха донесся струнный перебор, и приятный мужской голос напевно сообщил о любви и страсти.

– Кстати, о вампирах. – Маура закатила глаза. – Экселленсе в своем репертуаре.

– Лукрецио? – Поддерживаемая подругой, я поднялась с кровати и подошла к окну.

Одинокая гондола поблескивала лаковыми боками в лунном свете. На ней, поставив одну ногу на борт, стоял сиятельный Мадичи в темном с серебристым шитьем камзоле и с распущенными по плечам волосами. В руках он держал инструмент.

– Моя серениссима, – пропел он, – вы прекрасны.

– Какое чудовищное преувеличение, чудовищный князь. – В зеркало я посмотреть успела, и комплимент меня не радовал. – Отчего вы не вошли в дом?

– Я вампир, моя безмятежность.

– Это всем известно.

– И не могу переступить ваш порог без приглашения.

– Так получите его, – улыбнулась я. – Добро пожаловать, Лукрецио.

Маура, уже вообразившая себя хозяйкой дома с саламандрами, пробормотала что-то о моем легкомыслии, но пошла открывать дверь.

Инструмента в руках экселленсе не было, зато был огромный букет оранжево-черных лилий. Мне он его не отдал, видимо, решив, что я слишком слаба, сунул Мауре, широко шагнул и опустился передо мною на одно колено.

– Серениссима…

Поцелуй в руку, в запястье, в сгиб локтя. Сухие гладкие губы. Представив, как мы смотримся со стороны – иссиня-бледная пошатывающаяся девица в льняной сорочке до пола и расфранченный аристократ у ее ног, – я чуть не расхохоталась.

– Ах, экселленсе, вы меня смущаете.

– Карло, – позвала громко Маура, – милый, принеси из гостиной ту уродливую вазу, его сиятельство подарил нам букет.

Маламоко, успевший переодеться, предложил женушке выбрать из ваз самую уродливую самостоятельно и дружески кивнул вампиру.

– Вы получили мое послание?

– Да, Карло, благодарю. Известие о том, что дона Филомена пришла в себя… – Он перевел взгляд на меня и ахнул: – Вам плохо, серениссима? Присядьте.

Маура ворвалась в комнату подобно карающему вихрю. Присесть? Князь вообще в своем уме? Девушка две недели находилась между жизнью и смертью, а ее вынуждают…

Лукрецио подхватил меня на руки и уложил в постель.

– Тогда, моя драгоценная, я откланяюсь. И вернусь, когда…

– Останьтесь, – удержала я его холодную ладонь. – Лукрецио, побудьте со мной еще немного.

Карло с Маурой переглянулись. Подруга кивнула на понятный лишь ей знак и вышла. Маламоко присел у стола. Они не собирались оставлять меня с князем наедине. Ах, меня же нельзя волновать. Мне хотелось поговорить о Чезаре, но, кажется, эта тема пока была под запретом. Вспомнив, как собиралась с дожем в палаццо Мадичи, я спросила:

– Что рассказал вам плененный Ньяга?

Экселленсе покачал головой:

– Ничего сверх того, о чем уже знает серениссима. В то самое время, когда мы с вами беседовали у ограды палаццо, этот юноша под покровом дня бежал.

Под покровом дня? Нет такого выражения, но это у людей, мы-то совершаем побеги под покровом ночи.

– Какая досада. Вы его искали?

– И довольно тщательно. Сразу после заката Ночные господа прочесали всю Аквадорату с востока на запад. Видимо, светлого времени мерзавцу хватило, чтоб отплыть из города.

Мне захотелось сказать князю что-нибудь утешительное, и я поблагодарила его за помощь моим друзьям. Зря. Это только ухудшило ситуацию. Вампир, обычно безэмоциональный, явно смутился. Его помощь оказалась бесполезной.

– Отдыхайте, Филомена. – Экселленсе встал и поклонился сначала мне, потом тоже поднявшемуся со стула Карло. – Надеюсь, через несколько ночей вы подарите мне прогулку под звездами.

Прогулку я пообещала. Обещать было нетрудно.

Маламоко вернулся, после того как проводил князя, и застал меня в слезах.

– Договоримся так, – предложил он, протягивая мне носовой платок. – Ты перестаешь рыдать, а я взамен отвечу на два любых вопроса.

– Чезаре в порядке? Он здоров? Это считается за один вопрос!

– Девчонка. – Карло присел на постель и погладил мои волосы. – Отважная глупая девчонка. Твой драгоценный муж огульно обвинил тебя в чудовищном преступлении, оставил практически умирать в одиночестве, но тебя заботит его самочувствие?

– Да.

– И правильно, потому что не обвинил и не оставил.

– Правда?

– Поверь, не такой он человек. А теперь отвечаю на оба твоих вопроса: Чезаре вполне здоров, но абсолютно несчастлив.

Большего я не добилась. В утешение Маура покормила меня волшебно вкусной несоленой кашей без капельки масла или молока и жестоко отобрала миску, которую я собиралась вылизывать.

– Договоримся так, – сказала она с узнаваемыми маламоковскими интонациями. – Ты все узнаешь, когда сможешь без посторонней помощи дойти до швартовного кольца за порогом дома.

У меня появилась цель, пусть небольшая, но зато достижимая, и с ней я глубоко и спокойно уснула.

* * *

Синьорине Маламоко ее новая жизнь чрезвычайно нравилась. Кажется, именно в этом состояло ее призвание – быть любящей супругой, хозяйкой небольшого, но уютного дома. Сейчас, обессиленно откинувшись на подушки, она любовалась Карло, который одевался в тусклом свете ночника.

– Ты большой молодец, милая, – сказал юноша, стягивая свои длинные волосы на затылке, – наша больная явно пошла на поправку.

– Я боялась, что мы ее потеряем. Это так ужасно, Карлитто! Филомена забилась в нору, как смертельно раненное животное. Опоздай мы хотя бы на день…

– Не плачь, любовь моя. – Он присел на краешек постели и нежно обнял девушку за плечи. – Мы нашли нашу догарессу, и теперь все будет хорошо.

– Ох, – вздохнула Маура, – мне бы твою уверенность. Мне тревожно и… Знаешь, я всячески гоню от себя мысль о бесполезности наших трепыханий, но она постоянно настигает меня. Зачем, Карло? Зачем ты продолжаешь надевать женское платье и посещать занятия, зачем уходишь по ночам в город? Нам так мало времени осталось быть вместе.

– Мы обещали директрисе выдержать экзамены и способствовать триумфу «Нобиле-колледже-рагацце». – Маламоко поцеловал Панеттоне в щечку и поднялся, застегивая черный мужской камзол.

– Нелепый фарс.

– И мы отыграем его с блеском.

– А потом? Ты уплывешь в свою Негропонту, чтобы… Что ты должен там сделать?

– Принять участие в отборе невест для тамошнего губернатора. – Он закрепил на поясе шпагу в ножнах, набросил на плечи плащ. – Выигрывать его я, разумеется, не намерен, но в архивах взыскательного жениха пороюсь.

– Для этого тебе нужен диплом?

– Именно. Претендентка на руку и сердце провинциального патриция обязана предоставить секретарям бумаги, подтверждающие ее образование.

– А я?

– Ты, женушка, будешь меня ждать.

– Где?

– На острове Саламандер. После выпускного вы с Филоменой туда отправитесь.

– Но отец…

– Я побеседовал с ним, и командору пришлась по душе эта идея. Он воображает, что таким образом запустит лису в курятник, в изоляции его Панеттоне непременно очарует одного из холостых синьоров Саламандер-Арденте. Да, милая, мне опять нужно немного времени. Если… когда я вернусь из догата Негропонта с победой, задание Совета десяти будет выполнено, и аквадоратским паукам придется изыскивать новый способ заинтересовать меня в продолжении сотрудничества.

– Ты настолько им нужен?

– Я лучший, – ответил юноша с достоинством. – И потребую у Совета в уплату руку синьорины да Риальто.

Маура зарделась и прижала ладошки к горящим щекам.

– Но мой батюшка не позволит нам пожениться.

– Посмотрим. Любого человека можно убедить или заставить. Для начала неплохо бы выяснить, для чего командору нужен необитаемый атолл неподалеку от Трапанского архипелага.

– О да. И помирить Филомену с Чезаре.

– С этим спешить не стоит. Если дож прогнал ее от себя, у него на то были веские причины.

– Например, какие?

– Например, забота о безопасности своей догарессы.

– Что тебе рассказал князь? Я знаю, экселленсе допускают к его серенити.

Карло фыркнул:

– Под пристальными взглядами сотен придворных. Они общаются на древнем языке намеков и недомолвок. Однако, милая, не специально ли ты задерживаешь меня беседой? – Его озорная улыбка скрылась под маской чумного доктора.

– Ступай, – разрешила Маура, – я буду спать.

– У нас будет еще часок перед рассветом.

– Не забудь меня разбудить.

Светильник погас, Карло Маламоко растворился в ночи.