Глава 8 · Львица на арене

Маура кормила «супруга» завтраком. Карло был в женском платье, ему предстояло отправляться на уроки, после бессонной ночи он поминутно зевал и потирал глаза. Филомена спала в своей комнате.

– Разбужу ее после полудня, – пообещала Панеттоне.

Карло вернулся в дом с саламандрами часом позже хозяйки и поговорить с ней не успел. Маура передала ему извинения догарессы и постаралась смягчить его раздражение. Из-за последнего поспать им так и не удалось.

– А еще она просит тебя заскочить между уроками к князю Мадичи, – вспомнила девушка. – Экселленсе должен рассказать нам о том, что узнали его вампиры.

– Филомена озадачила Ночных господ?

– С благословения князя.

– Ну разумеется. Жаль, что мне не пришло это в голову раньше, когда Мадичи жаловался на невозможность уединения с его серенити.

– Филомена считает, что в основе характера чудовищного князя – чудовищное равнодушие, что-де он и сам мог бы проявить инициативу, но ему было скучно и лень.

Карло, закончивший завтрак, кивнул:

– С заводным ключиком в руке нашей догарессы ему приходится шевелиться.

– А еще она боится, что своими действиями может помешать Чезаре.

– У нее не будет на это времени, – уверенно сообщил Маламоко, закалывая волосы у настенного зеркальца. Локон спустился у щеки, придавая молодому человеку девичий вид. – Если продолжить метафору с заводной игрушкой, пружина тишайшего Муэрто будет отпущена уже завтра.

– На экзамене?

– Большое событие, масса сановных гостей, любопытные горожане. Идеальные декорации для спектакля.

– А как он распорядится наследием Теодориха?

– Ума не приложу. Может, взорвет к чертям?

– Ты шутишь?!

– Разумеется, шучу, моя встревоженная булочка. – Карло поцеловал супругу. – Он сначала дождется первого ребенка в третьем поколении Саламандер-Арденте, а потом будет действовать по обстоятельствам.

– Думаешь, Бьянка уже…

– Не пытайся удержать меня интересной беседой. – Улыбнувшись, Маламоко толкнул дверь и закончил, уже обернувшись на пороге: – Сестра Аннунциата позволяет мне сбегать при условии, что в школу возвращаюсь я до синьорины Раффаэле.

Маура, машущая на прощание, в очередной раз обрадовалась, что на этот канал не выходит ни единого соседского окна и что придумывать очередную сестру ей не придется.

* * *

Панеттоне да Риальто – сатрап и мучительница. Об этом я сообщила ей лично, отбиваясь ногами, а руками вцепившись в изголовье кровати. На что мне предложили не капризничать, а, напротив, испытать вину перед несчастным Карло, после бессонной ночи корпящим над конспектами.

– Да кто ему мешал спать? Вы сами придумали всполошиться и искать меня по городу.

– Ты не предупредила, что собираешься любезничать с вампиром до утра.

– Вот до утра бы и сохраняли спокойствие. А после пришлось бы тревожиться лишь за Лукрецио, не переносящего солнца.

В споре я, положим, победила, но Панеттоне достигла своей цели. Я встала с постели.

Быстро перекусив, мы сели за конспекты, а потом я опять стала тренироваться в спусках и подъемах.

– И этот стронцо, – рассказывала я, пыхтя, – обозвал меня Теодорихой.

– Какой кошмар. Теперь вниз.

– И даже не захотел говорить…

– Чудовищно. Поживее!

– Послушай, – я замерла на ступеньках, подняв ногу, – а не лучше ли будет поплавать?

– Что?

– Это даст мышцам больше сил. И гораздо интереснее топтания на одном месте.

Маура подумала.

– Обещай не заплывать за пределы нашей улицы.

– Обещаю не выныривать на поверхность за ее пределами.

– И каждые четверть часа изволь показываться мне на глаза. Филомена, я не шучу. Не увижу твоей макушки хоть на пару минут дольше, сигану в воду сама. А ты знаешь, что тогда произойдет.

– Обещаю, – хихикнула я. – А также обещаю научить тебя плавать при первой возможности. Кстати, она появилась. Раздевайся.

– И не подумаю.

– При Карло ты так не ломаешься, – я уже распускала шнуровку ее платья. – Давай, Панеттоне, не робей.

Спрыгнула первой. Я оттолкнулась ногами от илистого дна и, вынырнув, помахала подруге:

– Иди сюда.

Она осталась в сорочке. Поправив подол, села на край парапета, свесив ножки.

– Холодная и грязная?

– И то и другое, – подтвердила я и сдернула Мауру за щиколотку. – Не трепыхайся. Первое правило – расслабление рук и ног, голову тоже расслабь. Да, вода немного зальет уши, но вглубь не попадет. Не бойся, ну.

Придержав подругу за поясницу, я заставила ее распластаться на поверхности, раскинув в стороны руки и ноги.

– Сейчас, – предупредила я, – отпущу, попытайся сохранить эту позу. Как только пойдешь на дно, я успею тебя подхватить, не бойся.

Она послушно лежала, сначала зажмурившись. А потом распахнула глаза и посмотрела в голубое небо.

– Это похоже на полет.

– Птицы не летают спиной вниз. Продолжим?

Панеттоне была послушной ученицей, она не боялась, абсолютно мне доверяя, и довольно скоро смогла сама держаться на поверхности и преодолела первые самостоятельные футы до порогового бортика.

– Забирайся наверх, – предложила я ей. – На первый раз тебе хватит.

– Подогрею воду для ванны, от этой грязи придется отмываться.

Маура подтянулась на руках, перебросила колено, но мне пришлось ее подтолкнуть, чтоб подъем завершился.

– Четверть часа, Филомена.

Я прикинула расстояние.

– Десять минут.

Дно улицы было однообразным. Но все равно гораздо интереснее привычных ступенек. Времени я не засекала, но вряд ли у меня ушло больше восьми минут, чтобы пересечь ее из конца в конец. Я помахала Мауре, выпрыгнув по-дельфиньи, и погребла по второму кругу. Его я чуть удлинила, выскочив в более широкий транспортный канал. Там сновали гондолы, так что пришлось ретироваться и при третьем круге быть осторожнее.

– Ванна готова, – сообщила Панеттоне, голова которой была обернута банным полотенцем.

– Еще пару раз.

– Не устала?

– Разве можно устать от плавания?

Через час я сидела на кухне с таким же, как у Панеттоне, тюрбаном на голове, пила горячий сладкий отвар с хрустящим печеньицем и чувствовала, как приятно ноют натруженные мышцы.

– Значит, экзамен уже завтра?

– Да. – Маура вздохнула. – Мне так жаль, что все заканчивается.

– А мне – что я украла наше время нелепой лихорадкой.

– Как будто ты властна над болезнью.

– Не прояви я слабости, не жалей себя, а отправься сразу в школу…

– Какие пустые сожаления! Хватит рассиживаться, нам нужно заниматься.

– В последний день? – Я сдернула с волос полотенце и запустила его под потолок. – Надо пошалить напоследок.

Рассудительная Панеттоне уточнила, что именно я подразумеваю под шалостями.

– Мы пойдем гулять. В Аквадорате вечный праздник, и нынче мы откусим от него свой кусочек. Ах, милая, как там весело, какие там нарядные люди, громкая музыка, ловкие циркачи! Я покажу тебе чернокожего синьора, который глотает вот такенную, – я показала руками размер, – шпагу и вытягивает ее изо рта без малейших усилий, а другой мавр плюется огнем.

– Я видела такое представление на балу. Если бы меня удосужились спросить, я бы предпочла отправиться посмотреть на путтана.

– Оливия! Точно. Мы можем посетить ее «Райское местечко» на Рива дельи Скьявони.

– Карло нас не отпустит.

– Мы ему не жена! То есть ты и пока, – поправилась я быстро. – И к тому же Такколо нужно выспаться перед экзаменом. Давай оставим ему записку, чтобы не волновался, и уйдем потихоньку еще до того, как он вернется домой.

– Пиши ты, – велела Маура. – И наври, что мы идем гулять под присмотром князя Мадичи, Карлитто ему доверяет.

Я побежала в кабинет за пером и бумагой. Панеттоне тщательно обернула кастрюлю с ужином, чтобы она не остыла.

Оделись мы быстро и опомнились только на пороге. Гондолы у нас не было.

– Где твои служанки, когда они так нужны? – сварливо спросила я, поправляя потертую маску Арлекина.

– А где гондола твоего чудовищного князя?

– Гондола ему требовалась только для ночных серенад, и кое-кто, на кого мы не будем указывать пальцами, – я ткнула пальцем в пышную грудь Мауры, – запретил ему мне петь.

– Как приятно, когда твои женщины ждут твоего возвращения на пороге, – сообщил Карло Маламоко, орудуя веслом.

– Такколо!

– Карлитто!

Воскликнули мы одновременно, но дальше я успела первая:

– Это все она придумала!

– Нет, она. Милый, мне не пришло бы в голову тебя обмануть…

– Договоримся так, – строго проговорил Маламоко, закрепляя конец в швартовом кольце. – Сначала вы меня кормите, а потом я решаю, кого из вас и в каком порядке прощать.

Мои бормотания о том, что в вымаливаниии прощения у некоей пышногрудой блондинки есть передо мной преимущества, обращены были к небесам. Маура уже хлопотала, накрывая на стол, а непреклонный Карло выражал непреклонность раздраженным передвиганием мебели наверху. Он поднялся переодеться.

– Ну что ж, рагацце, – сказал он после ужина, – шалости так шалости. Как говорит мой батюшка, перед смертью не надышишься. Выучить что-то сверх того, что мы уже успели, нам до завтра вряд ли удастся.

– Мы поплывем в город? – ахнула я.

– Не в этих нарядах, – улыбнулся Карло. – Помогите. Я привез вам кое-какие подарки.

Втроем мы затащили с его гондолы довольно большой сундук.

– Какая знакомая резьба, – протянула Маура, проводя по его крышке пальчиком.

– Экселленсе велел Ночным господам прихватить его из гардеробной во дворце дожей.

– Милый Лукрецио! – Я отбросила крышку. – Он о нас позаботился.

Там были десятки платьев, и маски, украшенные перьями и драгоценностями, и туфельки с пряжками, и вышитые золотой канителью башмачки. Одежды хватило на всех с избытком. Карло, оставшись в мужском костюме, набросил поверх плащ и надел кошачью маску Ньяга, мы с Маурой оделись Дамами, я – алой с золотым, она – черно-белой. Кажется, у этой дамы было отдельное имя – Домино.

– А что экселленсе просил передать мне на словах? – спросила я уже в гондоле.

Маска Кошки блеснула в лунном свете, из-под нее донесся вздох:

– Ты уверена, что хочешь об этом знать?

– Чезаре мне изменяет? С кем? С Паолой?

– С Ангелой. Он велит одевать ее в наряды догарессы и каждую ночь запирается с ней в вашей спальне.

– Какой кошмар! – ахнула Маура.

– Слуги уверены, что таким образом Чезаре пытается утолить тоску по доне Филомене.

– Небольшое утешение, – сказала я зло. – Что вампирам удалось прознать о прочем? Артуро?

– С этим все чисто, то есть похоже на правду. Отходные молитвы над телом синьоры Муэрто прочел лично кардинал, гроб отправили в портшезе на пристань. Коппальди взошел на борт… Черт, князь не сказал мне названия борта.

– Это важно?

– Не знаю! Но я должен был уточнить. Эта Лукреция…

– С этого места, – тонким голоском, о который можно было порезаться, попросила Маура, – поподробнее. Нашего Маламоко принимала сестра его сиятельства?

«Наш Маламоко» глухо ответил «да». Его тоненько спросили, хороша ли княгиня. Я решила прийти на помощь другу:

– Лукрецио говорил, что они близнецы. Представь себе женскую ипостась чудовищного князя и прекрати ревновать.

– Князь красавчик! – начала Панеттоне в запальчивости, но осеклась под тяжелым взглядом «супруга».

Я подумала, что им поскорее надо пожениться и завести малышей, потому что от их бесконечных сцен мне впору выть.

Видимо, загадочная Лукреция все же не оставила Карло равнодушным, потому что против посещения Рива дельи Скьявони с веселыми местечками на ней он ни словом не возразил.

Мы оставили гондолу в длинном ряду таких же глянцево-черных лодок у городского причала. Маура взяла под руку меня, чтобы кое-кто помучился небрежением. И мы медленно пошли вдоль пристани, дивясь нарядному многолюдию, вычурной отделке зданий и тому, насколько здешнее веселье было гуще и крикливее, чем на пристойных центральных площадях Акводораты. Карло брел за нами следом.

– Путтана! – вдруг вскрикнула Маура, резко остановившись.

– Тише! – Я испуганно осмотрелась. – Разумеется, путтана, их здесь довольно много. Не собираешься же ты каждой сообщать, кем именно она является?

– Путтана Раффаэле, – уже тише пробормотала Панеттоне и кивнула на лодки. – Сама посмотри.

Я проследила жест. На волнах внизу покачивалась алая с золотом гондола. Та самая. Маламоко нам это подтвердил.

«Ах, будь с нами малышка-маджента, – подумалось мне, – эта посудина уже полыхала бы, подняв столб пламени до неба».

Маура не думала. Она подобрала с мостовой кирпич и, перегнувшись через парапет, отпустила его. Раздался треск.

– Бежим!

Расхохотавшись, мы взялись за руки и припустили куда глаза глядят.

Наша крошечная месть наполнила меня беззаботной радостью. Карло нагнал нас в переплетении переулков, мы как раз вполне успешно отбивались от ухаживаний двух нетрезвых синьоров самой материковой наружности. По-аквадоратски поклонники не разумели, поэтому переспрашивали, куда именно предложили им проследовать прелестные синьорины. Мы хохотали как ненормальные. Маламоко пообещал нас отшлепать, потом перешел на гортанную чужеземную речь и что-то пообещал синьорам. Провожая две понурые фигуры взглядами, мы с Маурой решили, что Такколо только все портит.

Панеттоне захотела копченых мидий, я – танцевать. Торговец насыпал лакомство в бумажный пакетик, и я потащила друзей туда, откуда доносилась музыка. Здесь терзал виолу уличный музыкант, терзал истово, но ритмично. Я влилась в хоровод, подпрыгивала, крутилась на месте, поднимала локти, чтобы исполнить парную фигуру с тем, кто оказывался под рукой.

Когда я, раскрасневшаяся и удовлетворенная, вернулась к друзьям, Маура, уже расправившись с мидиями, любовалась разноцветными сахарными леденцами на лотке разносчика.

Карло заплатил за зеленую лошадь с непропорционально большой головой, и Панеттоне, приподняв маску, обезглавила несчастное создание с первого укуса.

– Мы хотели навестить Олимпию, – вспомнила я. – Она говорила, что обитает в «Райском местечке». Такколо, только не начинай стонать о приличиях и прочем в таком роде.

– Он не начнет, – успокоила меня Панеттоне, разворачивая фунтик с жареными креветками. – Карлитто уже с четверть часа наблюдает вон за тем домом и всячески сдерживается, чтоб не устремиться туда. Вывеску с такого расстояния мне не прочесть, но первая буква явно «Р».

Маламоко вздохнул:

– Просить вас подождать снаружи – безнадежное дело?

– Мне послышалась вопросительная интонация? Правильно так: просить нас подождать снаружи – безнадежное дело. – Взяв обоих друзей под руки, я зашагала к «Р» и тихонько шепнула Мауре: – Притормози, милая, тебя скоро вырвет от этой мусорной еды.

У входа в «Райское местечко» стояли на страже обнаженные по пояс мавры с золотыми алебардами. Я ощутила робость и сделала вид, что глазею вовсе не на чернокожих красавцев, а на финиковую пальму в кадке. На пальме почему-то висело яблоко, явно из воска, а ствол обвивала зеленая плюшевая змея. Рай! Точно. Значит, это у нас древо познания добра и зла, на нем – запретный плод и змей-искуситель тоже. Так себе решение. Потому что тогда нужно идти дальше и вместо пары алебардщиков ставить святого Петра с ключами. А это уже попахивает святотатством.

Что говорил страже Маламоко, я не слышала, но алебарды разошлись в стороны и мы ступили на красную дорожку. Маура шелестела своим фунтиком, а я радовалась тому, что на мне маска и окружающие не видят мою отвисшую от удивления челюсть. «Райское местечко» изнутри было полностью отделано белоснежным карерским мрамором. Здесь журчали мраморные фонтаны, на второй этаж возносились мраморные лестницы, мраморные скамьи и столы стояли у стен, короткие туники синьорин тоже сверкали белизной, и их белоснежные волосы (парики, абсолютно точно парики) возвышались подобно мраморным башенкам.

Одна из таких синьорин проводила нас к стенному алькову, мрамор которого прикрывали расшитые парчовые подушки. Карло шепнул ей что-то на ухо и обратился к нам:

– Развлекайтесь, рагацце, я ненадолго отлучусь.

И он ушел. Нам принесли вина, сушеных фиников и засахаренных орехов в золоченой вазе. Мауру отсутствие супруга не опечалило. Она сняла маску.

– Дож здесь!

– Да ну?

– Ну да. Если бы ты меньше засматривалась на голых мужчин, заметила бы вон тех мужчин, – подбородок с ямочкой указал направление, – одетых.

Повернув голову, я внимательно осмотрела четверку синьоров в соседнем алькове, даже не одетых, а переодетых. Переодетых гвардейцев. Это была дворцовая стража.

– Моя драгоценная Львица… – Олимпия появилась из-за альковных занавесей подобно дивному видению. Ее туника была длинной, волосы свободно спадали на спину и были обычного человеческого цвета.

Мы с Маурой поздоровались, и хозяйка уселась на лавку между нами.

– Синьоринам не нравится вино?

– У синьорин завтра экзамен, поэтому нынче они блюдут трезвость, – пояснила я.

Маура задумчиво жевала, чередуя соленые креветки с засахаренными орехами. Пить ей явно хотелось.

Олимпия подозвала девицу-служанку, и нам принесли хрустальный кувшин, в котором среди обломков льда плавали дольки фруктов, лиловые ягоды и звездочки бадьяна.

– Сангрия, – улыбнулась хозяйка, – ее готовят у меня на родине. Да, милые, я не из ваших мест.

По цвету напиток походил на вино, на вкус же был сладким и пряным.

– Иногда, – шепнула Олимпия с видом заговорщицы, – даже не иногда, а довольно часто, мои девушки пьют сангрию, чтоб не терять головы за работой.

– Очень предусмотрительно, – похвалила я. – И вкусно.

– Тебе пригодились мои советы?

Я кивнула на Панеттоне.

– Дона да Риальто изучила рекомендованные вами книги.

– О да, драгоценная хозяйка, если бы вы соизволили уделить мне немного времени…

Путтана видом своим выражала внимание и добродушную готовность к беседе. Поэтому я позволила себе встать со скамьи.

– Вынуждена ненадолго отлучиться, дамы.

– Туалетные комнаты наверху, – сообщила Олимпия. – Если начнешь плутать, спроси любую из свободных девиц, тебя проводят.

– Благодарю. – Поправив маску, я поднялась по мраморным ступеням, преодолевая довольно плотную толпу гостей.

Второй этаж планировкой походил на первый, с тем лишь различием, что здесь по центру был установлен фонтан, струи которого цветом на воду не походили. Некоторые гости наполняли под ними свои бокалы. Я подумала, что решение остроумное и что если мне когда-нибудь предстоит заниматься подготовкой торжества, я тоже могла бы установить в обеденной зале похожий фонтан. И даже не винный, а, например, шоколадный.

Альковы здесь тоже были заняты, и за некоторыми плотно задернутыми занавесями происходили уже отнюдь не беседы. Меня это не интересовало, впрочем, как и поиски туалетных.

Чувствуя себя невидимкой, я осмотрела зал.

Альков дожа был отделан золотисто-алым бархатом. На круглом столике стояла батарея оплетенных бутылей и такое громадное блюдо с фруктами, что походило скорее на таз. Его серенити был в неофициальном черном камзоле, расстегнутом на груди, кружево сорочки выплескивалось поверх шелка пенными волнами. При доже была свита, с десяток синьоров разной степени опьянения, несколько дам приличных, в строгих темных платьях и полумасках, путтана числом три, с обнаженными грудями и подведенными кармином сосками, и рыжеволосая дона, в которой я без труда узнала Ангелу. Горничная сидела прямая как мачта, сжимала на коленях руки и, кажется, стремилась ало-золотым роскошным платьем слиться с отделкой алькова.

– Выпьем, рыженькая? – нетрезвый шепот над ухом заставил меня вздрогнуть.

Я посмотрела на бокал у своего носа.

– В фонтане набрал, блондинчик?

Синьор расхохотался и зазвенел бубенчиками, густо нашитыми на его костюм.

– Не хочешь – не надо. – Он сдвинул маску и стал хлебать вино, заливая подбородок.

Какая гадость. Я перевела взгляд в сторону компании дожа. Чезаре беседовал с сидящим подле него синьором, Ангела скучала. Забавно, но ее платье в точности походило на то, что было сейчас на мне. Маска тоже изображала Аквадорату, но была более вычурной и украшена перьями. Именно в этой личине синьор первый и единственный Черпальщик посещал тайное общество «Корона и кристалл», ну или как оно там называлось. Я подумала, что, умудрись я обменяться с горничной масками, дож не заметил бы подмены.

– Рыженькая, – мокро и горячо шепнул позвякивающий синьор, – может, уединимся?

– Зачем? – Я отодвинулась.

Обменяться масками. Какая нелепая идея. Ангела скромна и молчалива, я вполне смогу ею притвориться. Мы с дожем вернемся во дворец, он, по привычке, запрется со мною в спальне, и тогда… что-нибудь произойдет. Я потребую обьснений или развода. Он извинится или станет гневаться. Но что-нибудь произойдет. Потому что стоять и смотреть на тишайшего Муэрто издали, страдать от неопределенности, от ревности, от бессилия я больше не могла.

– Познакомимся поближе…

– Что? – Я посмотрела на собеседника и расхохоталась. – Твоя рачительность обязательно войдет в легенды, синьор скареда. Ты пришел в веселый дом, пьешь, не заплатив за вино, и теперь хочешь получить заодно и бесплатную страсть?

– Ну и ладно, – решил он. – Попробовать все же стоило.

И жадина, звеня бубенчиками, направился к фонтану.

Ангела поднялась с места, поклонилась. Что она говорила Чезаре и что он ответил, слышно не было. Девушка еще раз поклонилась и, выйдя из-за стола, направилась в коридорчик, отделенный от залы занавесью из стеклянных муранских бусин.

Это был шанс. Я пошла следом. Путтана, встреченная мной за занавеской, сообщила, что да, дальше и налево будут туалетные комнаты. Алый подол как раз скрылся за поворотом.

Я поблагодарила путтана и ускорила шаг.

Ангела стояла перед зеркалом и плакала.

– Простите… – Она всхлипнула, уступая мне дорогу к уголку с фаянсовой вазой для неотложных нужд.

– За что? – сдернув с лица маску, требовательно спросила я. – За что я должна тебя простить?

Девушка рухнула на колени, ее плечи сотрясались от рыданий:

– Дона догаресса! Тишайшая! Серениссима!

Она не была виновата передо мной. Это все Чезаре. То есть Ангела так его не смела называть. Это его серенити приблизил ее к себе, возвысив над товарками. Она сама этого не желала. И теперь Ангела – пария, ненавидимая прочими горничными и доной Раффаэле.

– Тишайший тоскует без вас, серениссима, а мои волосы немного напоминают ваши.

– Не реви. – Я подняла ее, дернув под мышками. – Кто тот господин, что сидит сейчас подле его серенити? И, кстати, отдай мне свою маску.

Она подчинилась.

– Синьор Хуан Антонио Гомес Гонсалес.

– Однако сколько имен.

Я протерла от слез ее Аквадорату и примерила перед зеркалом. Сходство казалось полным. Горничная продолжала объяснять:

– Форпост острова Николло прислал сообщение, что на горизонте появилась пиратская эскадра, и его серенити решил побеседовать на эту тему с гостящим у нас караибским корсаром, с этим вот синьором Хуаном.

– Чудесно. Ты в разговоре участие принимала?

– Нет, серениссима, я молчала, и меня никак не представляли.

– Хорошо. – Я протянула ей свою старую маску. – Спустись вниз как можно более незаметно. Там ты найдешь дону да Риальто, на ней костюм Домино, так что ошибки исключены.

– Как прикажет серениссима.

– Скажешь Мауре, что я заняла твое место подле дожа.

– Но…

– Не смей возражать! И постарайся убедить синьорину да Риальто не бежать мне на помощь. Ничего страшного не произойдет в любом случае, в крайнем – мой маскарад будет раскрыт и меня с позором изгонят. Я к этому уже привыкла – и к изгнанию, и к позору. Завтра я встречусь с Маурой и Карлой в «Нобиле-колледже-рагацце». Кстати, пусть они заберут тебя с собой и обеспечат ночлегом. Сегодня возвращаться во дворец не смей.

– Меня накажут.

– Кто, милая? – переспросила я со звенящей злобой в голосе. – Кто посмеет обвинить тебя в следовании приказам серениссимы?

Клянусь, упомяни она в этот момент Голубку Раффаэле, я бы ее ударила, но девушка всхлипнула и пробормотала:

– Никто.

– То-то же! А теперь ступай. Нас не должны видеть вместе.

Она ушла, а я посчитала до тысячи, прежде чем пойти следом.

За столом дожа ничего не изменилось, Чезаре продолжал беседу с корсаром, и мне даже не кивнул, когда я уселась подле него на место Ангелы.

– Хуан, дружище, – говорил он, поигрывая ножкой бокала, – эти сплетни абсолютно нелепы. Аквадората уже многие десятилетия не принимает участия в войнах, по крайней мере, бесплатно.

– При дворе султана Селима к этим, как ты выражаешься, сплетням относятся со вниманием. – Голос синьора Хуана Антонио Гомеса Гонсалеса был хрипл, а тон – дружелюбно-подначлив. – Мои ребятишки, вернувшиеся в город буквально на днях, говорят, Селим готовится отражать совместные атаки рыцарей большой земли и аквадоратских полков.

– Эх, – вздохнул дож печально, – успей мы обменяться посольствами с султанатом, этих недопониманий удалось бы избежать, а сейчас всем не до дипломатии. Артуро… Черт, я хотел предложить секретарю записать, чтоб мы назначили послов ко двору Селима после окончания военных действий.

– Ты потерял Копальди?

– Надеюсь, временно, я без него как без рук. Кстати, это его невеста.

Я пискнула от неожиданности и от того, что его серенити пихнул меня в бок.

– Невеста? – переспросил корсар.

– Синьорина Ангела Инкудине, дочь главы кузнечной гильдии.

Фамилию своей горничной я услышала впервые, но молча кивнула.

– И ты притащил невесту друга в веселый дом? – хрипло расхохотался корсар. – Артуро будет счастлив.

– Главное, чтоб осталась довольна эта синьорина. – Его серенити рассмеялся в ответ и потрепал меня по колену.

– Дож безмятежной Аквадораты решил, по примеру своих материковых коллег, ввести право первой ночи для подданных? – не унимался Хуан.

Я терпела, но сдерживалась уже с трудом. Стронцо Чезаре, дай мне только остаться с тобой наедине…

Время тянулось, у фонтана показывали представление циркачи, рачительный блондин им несколько мешал, заснув прямо на полу.

Собеседники погрузились в какие-то совместные воспоминания, но беседа явно подходила к концу. Дож отвлекался, бросая реплики прочим своим клевретам. Корсар посматривал плотоядно на путтана, сидящую напротив него. Девице внимание льстило, она призывно облизывала губы и выпячивала грудь с карминными точками. Вертлявый юноша в короткой тоге склонился к столу, исполняя томную мелодию на золоченой лире.

– Пойдем, милая, – негромко сказал Чезаре и взял меня за локоть, – его серенити желает отойти ко сну.

Я с готовностью встала. Скоро мы окажемся во дворце. Но у дожа были другие планы. Он втолкнул меня за бусинную завесу и, крепко держа, повел по коридору.

Мы свернули не налево, к туалетной, а в противоположную сторону, где оказалась деревянная винтовая лестница, ведущая на третий этаж.

Итак, право первой ночи? И даже совсем уже не первой. Мой супруг собирался прелюбодейничать в помещении, для этих целей предназначенном. Как рачительно – привезти свою даму с собой, а не платить профессионалке. Как экономно. Как противно!

Отвращения я на самом деле не испытывала. Меня снедало любопытство и нерешительность. Признаться сейчас или подождать? Чего? Того самого, Филомена. Исполнить супружеский долг, а потом – опа! – огорошить стронцо Чезаре правдой.

Этот этаж не был обширен. Лестница вывела нас в узкий коридор с двумя рядами одинаковых дверей. Его серенити дорогу знал, мы прошли коридор почти до конца, прежде чем он уверенно толкнул створку, другой рукой заталкивая меня в комнату.

Спальня с неширокой кроватью, стол у окошка, похожего на чердачное, обилие зеркал. Запрокинув голову, я посмотрела на зеркальный потолок. Чезаре стоял у стола, наливая в бокал воду из кувшина.

– Ну что застыла? – пробормотал он недовольно. – Стели постель.

Порывшись во внутреннем кармане, дож извлек пузырек темного стекла и накапал из него в бокал что-то невероятно противное. По крайней мере, когда его серенити помешал в бокале пальцем и выпил содержимое, его смуглое лицо исказилось гримасой отвращения.

«Афродизиак?» – подумала я равнодушно и сдернула с кровати покрывало.

– Во дворец возвращаться опасно, – сообщил Чезаре, пересекая комнату и ложась на постель. – Утром мне доставят сюда церемониальное облачение, и ты, моя временная супруга, будешь сопровождать меня в «Нобиле-колледже-рагацце».

Я посмотрела на покрывало на полу, на его серенити, пожала плечами. Он и не думал раздеваться. Предполагалось, что Ангела должна его обнажить?

– Погаси свет. – Чезаре смотрел на меня, закинув руки за голову, носки его туфель смотрели в потолок. – Тебе, наверное, нужна подушка?

Она полетела вниз.

– Обещаю, милая Ангела, эта ночь – последняя, которую тебе придется провести на полу. Завтра все закончится, и ты сможешь вернуться к своим привычным обязанностям или к родителям. Синьор Инкудине назначил свадьбу на середину осени, после чего ты войдешь во дворец замужней доной Копальди и займешь пост фрейлины.

Это было любопытно. Они не спали вместе? И про невесту Артуро дож не соврал? Но зачем тогда этот маскарад? Чезаре устроил для себя щит из моей рыженькой Ангелы?

Сколько вопросов. И я немедленно их все задам. Погашу свет и подам голос.

– Ты хорошо со всем справилась, милая, не болтала, не капризничала. В приданое я передам тебе права на разработку серебряного рудника…

Ламп было две: на столе и настенный рожок над резной деревянной панелью. Пока я выбирала, с которой начать, в дверь постучали.

– Открой, – велел дож, приподнявшись.

Я потянула створку. За дверью стоял синьор в костюме чумного доктора.

– Ваша серенити? – раздался равнодушный шепот. – Ах, простите…

Клюв маски шатнулся в сторону, дож отодвинул меня от порога. Быстрая беседа моих ушей почти не достигла. «… Опасность… набережная… незнакомец…»

– Оставайся здесь, – обернулся ко мне Чезаре, – запрись, никому, кроме меня, не открывай. Я скоро вернусь.

И их быстрые шаги удалились. Дверь я заперла.

Итак? Что мне предстоит? Разумеется, брачная ночь. И, к слову, не омраченная супружескими изменами. О, я буду терпелива и вооружена теоретическими знаниями. Как чудесно, что конспекты Мауры были мной прочитаны и что запомнила я их хорошо.

Задув лампы, я стала растягивать шнуровку платья.

Маску я, пожалуй, оставлю. И нижнюю сорочку. Хотя нет, она слишком строга для планируемой авантюры. Чулки, и туфли, и маска, все прочее – долой. Я наброшусь на супруга сразу, как он пересечет порог. Шаг, другой, третий. Разворот, как в танце. Дверь я захлопну ногой, одновременно толкнув стронцо Чезаре на постель. Будет темно. Он ощутит обнаженную плоть, я хрипло шепну «тесоро» и поцелую… Маска помешает. Снять? Успеется. Сначала я скользну пальцами под шелк мужской сорочки, проведу подушечками по груди…

Переполненная воодушевлением и предвкушением, я плюхнулась на кровать, любуясь огоньками Рива дельи Скьявони, отражающимися от зеркального потолка.

«Опасность… набережная… незнакомец…» Чезаре скоро вернется. Сначала я услышу его шаги в коридоре и узнаю их, потом…

Скрипнула, поднимаясь, оконная створка, о подоконник что-то звякнуло, клубы густого дыма закрыли от меня окно, воздух наполнился густой вонью. Я успела вскочить и сделать два шага к двери, прежде чем в голове помутилось и сознание меня покинуло.

Говорили двое. Слов я не понимала, гортанный язык был мне незнаком. Мужчина и женщина. Я открыла глаза. Темно. На голове, кажется, мешок. Руки связаны за спиной, щиколотки перетянуты веревкой. Животу больно, он упирается во что-то твердое. Меня несут, перекинув через плечо, костлявое и узкое, несут вниз головой.

Вдалеке пробили часы. Движение ускорилось. Я опознала слово «гондола», произнесенное мужчиной. Спина больно ушиблась о палубу, плеск весла.

– Не бойся, девка, – прощебетала по-аквадоратски Голубка Раффаэле. – Ты не умрешь, мне не хочется проблем с гильдией кузнецов. Полежишь на причале до рассвета, тебя освободят первые прохожие.

– Но зачем? – всхлипнула я, попытавшись изменить голос.

Паола фыркнула:

– Ты мне мешаешь, идиотка, вот зачем. Чезаре сейчас вдоволь побегает по улицам, преследуя свою идиотку Филомену, не настигнет ее, разумеется, и вернется в «Райское местечко», привычно утешаться в твоих объятиях. Только вот утешу его я. А наутро… О, я подготовила его серенити такой подарок, после которого он вприпрыжку побежит к кардиналу, чтобы подтвердить развод со своей рыжей бестией и немедленно обвенчаться со мной.

Пока она говорила, я изо всех сил пыталась перетереть веревку о лежащую подо мной швартовую цепь. От влаги веревка набухла, но понемногу поддавалась. Вода? В борту течь?

– Не желай ты, Ангела, этой нелепой близости, откажи Чезаре в первый же вечер, когда он предложил тебе разделить постель…

Вода уже достигала плеч. Мы с Раффаэле находились в той самой алой гондоле, в которую швырнула камень Панеттоне.

– Правь к берегу, – прокричала я, – идиотка! Мы идем ко дну!

– Филомена?

Соленая вода заливала мое лицо, я задержала дыхание и поэтому не ответила.

– Я не умею плавать! – кричала Паола.

И этот вопль я услышала последним. Море приняло мое тело с нежностью. Я потянула руки вперед, натягивая веревку. Рывок, я дергалась, как рыба в сетях. Рывок! Да!

Теперь спокойно, Филомена, береги воздух. Бесконечно долго я опускалась, в груди уже горело. Наконец ноги коснулись дна. Я резко оттолкнулась и, загребая, понеслась к поверхности. Ошибка исключалась. Не прояви я терпения, металась бы сейчас из стороны в сторону, пытаясь избавиться от закрывающего лицо мешка. Вынырнув, я отдышалась, развязала несложный узел на шее, легла на спину, отдыхая. Ноги! Нет, нижние узлы не поддавались. Городские огни мелькали в отдалении. Раффаэле собиралась оставить меня на корабельной пристани, и мы наполовину успели преодолеть расстояние, отделяющее ее от Рива дельи Скьявони. Мне все равно, куда плыть, даже со связанными ногами я достигну берега минут за двадцать. А вон той лодки, что плывет в нашем направлении, еще скорее.

– Сюда! – взмахнула я рукой. – Человек за бортом! Два человека!

Тут я наконец вспомнила, о чем кричала Паола. Она не умеет плавать.

Нырнула я сразу глубоко, ночью под водой не так темно, как может предположить сухопутный обыватель. Сюда просачивается мягкий лунный свет, мерцают водоросли, снуют морские светлячки. Голубка стояла свечой, на дно ее тянула швартовая цепь, обернувшаяся вокруг ног. Гондола дна пока не достигла, но шансы на встречу с ним все увеличивались.

Цепной захлест растянуть не удалось, пришлось выдергивать Паолу из петли за голени, оставив в глубине туфельки. Синьорина Раффаэле была без чувств и смотрела на меня ничего не выражающими рыбьими глазами. Я зажала в кулаке ее волосы и потащила к свету луны. Казалось, что лун две, второй притворялся фонарь спасательной гондолы.

– Сюда! – прокричали хрипло. – Брось ей конец, Салато.

– Девок две, Венето, которую вытаскивать?

– Тащи обеих.

Эти фразочки впроброс мне не понравились. Но пришлось хватать свободной рукой конец и подталкивать тяжелое тело Паолы, переваливая ее за борт гондолы, а потом и самой в нее забираться.

Раффаэле не дышала. Я, стоя на коленях, произвела все положенные в таких случаях манипуляции: массаж груди, очищение рта.

Тот, которого звали Венето, сосредоточенно греб, его напарник наблюдал за моими действиями. Оба синьора, то есть типа, выглядели престранно. Рыбаки? В городской гондоле и с кривыми саблями у пояса? И где, позвольте узнать, в моде носить сапоги с отворотами? К тому же щеку гребца пересекал глубокий шрам, а Салато был одноглаз, и теперь его глаз полнился чем-то похожим на вожделение. Кракен! Я же голая! Для транспортировки Паола завернула меня в покрывало, но море решило оставить вышитое полотно себе, как, впрочем, и маску Аквадораты. Последнее выглядело символично.

Сабля Венето оказалась ближе. Я сдернула ее, просто протянув руку, и под угрожающе покачивающимся клинком Салато разрезала веревку на своих щиколотках.

– Благодарю. – Я вернула оружие владельцу. – Моя благодарность станет безмерной, если один из синьоров одолжит мне свою сорочку.

Не дожидаясь ответа, я склонилась нал Паолой, намереваясь накрыть ее рот своим и выполнить искусственное дыхание. Карие глаза дрогнули, моргнули, и над лагуной разнесся истошный женский визг.

Жива! Я приняла у одноглазого рубаху, оказавшуюся почти пристойно длинной. Сам Салато на мое «спасибо» фыркнул и застегнул кожаный камзол на две оставшиеся из десятка пуговицы.

– Кто вы? – вопила Раффаэле. – Куда вы меня везете?

– Заткнись, – предложил Венето. – Капитаном было велено тебя доставить. Живой или мертвой, не уточнялось.

– Может, не эту, – Салато вращал глазом, – а, наоборот, эту, рыжую. Масти мы не знаем, нам сообщили лишь цвет гондолы.

– Рыжая умней, не визжит.

Первую часть фразы я сочла комплиментом.

– Любезные пираты позволят мне узнать имя капитана? – спросила я спокойно.

Гондола направлялась не к Рива дельи Скьявони и не в гавань, напротив, мы довольно быстро плыли по направлению из лагуны, оставляя чуть в стороне остров Николло. Гребец у нас был отменный. Городские лодки предназначены для узких аквадоратских каналов, их слегка изогнутая форма не позволяет развить скорость на открытой воде, поэтому я невольно преисполнилась уважением к нашему кормчему.

Мне не ответили, может, обидевшись на «пиратов». Я повторила попытку:

– Любезные корсары, вы, наверное, не осведомлены, что на вашем судне оказалась догаресса нашей безмятежной республики?

– Ты или другая? – спросил Венето.

– Да какая разница? – бросил Салато. – Привезем обеих. Пусть капитан с ними разбирается.

И больше с нами не говорили. Очень скоро я заскучала и даже попробовала перекинуться парой слов с Голубкой, но на нас прикрикнули и пригрозили заткнуть рты кляпами.

Корабль назывался с окончанием на «нэра», часть резных букв на его борту была скрыта натянутой парусиной, и, если бы не неожиданный порыв ветра, мне бы не удалось рассмотреть даже этой малости.

Нас ждали. Сбросили веревочную лестницу, по которой я взобралась пыхтя, а Голубка взлетела, как на крыльях.

На палубе толпилось человек двадцать команды. Потрепанные абордажами и рукопашными, просоленные морем и ветром, самые настоящие караибские пираты. Они приветствовали наших похитителей, похлопывали их по плечам, нас же с Паолой погнали в трюм.

Когда люк над нашими головами захлопнулся, синьорина Раффаэле выругалась по-иностранному и села на устилающую пол солому.

– Какой забавный язык, – произнесла я светски. – Любопытно, как губернаторской дочери удалось его изучить?

– Идиотка.

– Ну-ну, – покачала я головой, – прояви хоть немного признательности своей спасительнице.

– Ты меня вытащила?

– Иначе ты дрейфовала бы у самого дна, удерживаемая швартовой цепью, пока волны не перетерли твою прелестную алую гондолу в щепки.

– Лучше бы ты, идиотка, оставила все как есть! – отрезала неблагодарная и отвернулась.

– Скоро рассвет, – сообщила я после продолжительного молчания. – И как мы успеем оказаться в «Нобиле-колледже-рагацце» до начала экзаменов? Они ведь начнутся в полдень.

Плечи Раффаэле задрожали, но не от рыданий: она смеялась.

– Филомена! Ты удивительное создание! Сидя здесь, в трюме корсарского судна, ты все еще хочешь уделать меня по всем дисциплинам, от математики до танцев?

– Почему бы и нет? – Я присела рядом. – Или твой азарт пропал?

– У меня пропало все, – спокойно ответила Паола.

Сейчас она не притворялась, не трепетала ресницами, не округляла глаза, готовясь заплакать, не дрожала в притворном испуге.

– Ты шпионка, Раффаэле? – спросила я. – И теперь твой сложный план разрушен?

– Шпионка? Да что ты знаешь о шпионах, малявка? Я тень, я шепот, я последний вздох, лучше меня нет никого во всем подлунном мире.

– А настоящая Паола Раффаэле, ты ее убила?

– Эту размазню? – Девушка расхохоталась. – Поко-комская роза нашего драгоценного Чезаре прозябает на своем захолустном острове. О, дож ее сейчас вряд ли бы узнал, в такую дородную матрону превратилась любовь всей его жизни.

– В матрону?

– Разумеется. Она замужем за каким-то мутным графом, исправно рожает ему каждый год и столь стеснена в средствах, что с готовностью продала мне памятный перстень бывшего возлюбленного и свою метрику с девичьей фамилией.

– Ловко.

– Не люблю проливать кровь, – вздохнула Паола. – Иногда это играет со мной злые шутки. Останься я в «Райском местечке», доверив перевозку Ангелы этому маньяку Мехмету, дож Аквадораты был бы уже моим.

– Мехмету?

– Это один из спутников, навязанных мне работодателем.

– Ты работаешь на султана?

Девушка пожала плечами:

– До рассвета я не доживу, так что скрываться дальше смысла нет. Мое имя Зара. И Селим Великолепный нанял меня, чтобы я вошла в гарем аквадоратского правителя и склонила его принять сторону султаната в войне с рыцарями большой земли.

– Какой еще гарем?

– Ах, Филомена, брось. Тишайший Муэрто привык окружать себя женщинами, с той стороны моря это очень похоже именно на гарем. Я стала бы любовницей дожа, лучше женой, и через пару лет удалилась бы якобы в монастырь.

– Пару лет туда, пару лет сюда, для тебе не особо важно, не так ли? – спросила я риторически. – Постой, а что за подарок ты приготовила Чезаре после страстной ночи?

Из рукава Зара извлекла мокрый лоскут. Это была небольшая картина, с которой (пришлось повернуть ее к настенному светильничку) на меня глазами цвета спокойного моря смотрел черноволосый скуластый мальчик.

– Я сообщила бы тишайшему, что наши с ним поко-комские ночи принесли желанный плод и что его сын, наследник, прибудет в Аквадорату по первому зову.

– Сильный ход, – я разжала пальцы, картина спланировала на пол, – но привел бы он к противоположному результату.

– Почему?

– Потому что построен на факте, что форколские сирены прокляли его серенити бесплодием. Это ложь. Русалки столь чадолюбивы, что скорее излечили бы Чезаре от его досадной особенности.

– Тогда…

– Думаю, бесплодие – следствие какой-нибудь детской болезни, дона Маддалена говорила… – Вспомнив о свекрови, я запнулась, почти заплакала, и устыдилась дружеской беседы с ее убийцей.

– Ты уверена?

– Я была на Форколе, Зара, и видела тамошних пленников, разномастных моряков, которые за какие-то чародейские услуги соглашаются развлекать старушек-сирен игрой в карты и подробными рассказами о своих приключениях. Ты показала бы Чезаре портрет, и он, уверена, моментально все понял бы.

– Теперь это все не важно.

– Скажи, – я повернулась к собеседнице, – кто именно из вас лишил жизни синьору Муэрто?

Зара опустила сухие глаза.

– Я. Идея принадлежала не мне, но именно мои руки подложили в камин начиненное порохом полено. Старуха мешала. Ты ведь наслышана, наверное, о ее боевой юности? Она раскрыла бы меня довольно скоро.

– Но ты переносишь солнечный свет!

– Зато слабо реагирую на запахи, иначе поняла бы, что под маской не Ангела.

– Твой сонный дым преотвратно вонял.

– И подействовал только на тебя. Знаешь, скольких усилий стоило мне изображать перед твоим идиотским Лукрецио человеческое амбре? Сотни притирок и примочек, чужое белье… – Она сморщила нос.

Я заметила, что черты Голубки Раффаэле чуть изменились. Кажется, она успела избавиться от валиков за щеками. Теперь ее лицо формой не походило на сердечко, и зубы стали нечеловечески острыми, раньше нижние резцы были кривоваты. Она лепила на них гипс? Крошки на губах – это ведь он?

– Ну, ты провела чудовищного князя, значит, усилия не были напрасны.

У меня уже довольно давно чесалось ухо, и настроение становилось все безмятежнее.

– Не важно, – махнула рукой Зара. – Мы в лапах свирепых караибских корсаров, на шхуне под названием «Морте Нера» – «Черная Смерть».

– Ты обладаешь способностью видеть сквозь предметы?

– Мне хватило половины названия. Ах, не утони я столь нелепо, справиться даже с двумя дюжинами человечков не составило бы особого труда.

– Ничего, – успокоила я, – у тебя впереди вечность, чтобы вернуть форму.

– Меня казнят. Ты-то выкрутишься, дона догаресса, тебя приберегут, чтобы иметь козырь в переговорах.

– Я выкручу нас обеих. – Ладонь моя была у уха, пальцы гладили мягкую прохладу чешуйчатой шкурки. – Поверь своей догарессе, синьорина Раффаэле.

Дощатый люк откинулся, по сходням грохотали тяжелые неритмичные шаги. Некто спускался в трюм, и одна нога у этого «некто» была деревянной. Синьор капитан «Морте Нера». Синьора капитан.

– Матушка… – Я присела в поклоне, для которого, впрочем, пришлось сначала встать. – Счастлива видеть вас в добром здравии.

Чикко пощекотала хвостом мою щеку. Свекровь, в мужском костюме и треугольной кожаной шляпе на голове, оперлась на трость.

– Так, так…

– Синьор Копальди с вами или суровый Чезаре отправил его плавать с вашим пустым гробом до самого Пикколо?

Искоса я посмотрела на Паолу, то есть на Зару. Ах, все равно на кого. Девушка так и осталась сидеть. Сейчас, когда ей не требовалось притворяться живой, лицо ее было неподвижным, как у мраморной статуи.

– Зачем вы притащили сюда дону догарессу, болваны? – зычно прокричала дона Маддалена.

– Которая из них ваша невестка, капитан? – Салато свесил голову в люк.

– Рыжая? – спросил Венето, высовываясь. – Капитан, рыжая спасла эту, другую, когда их гондола пошла ко дну. Мы не могли просто бросить ее там.

– Ты поняла? – шепнула я Заре. – Дож с матерью всех провели, воспользовались взрывом, чтобы…

– Филомена! – перебила меня свекровь. – Изволь немедленно объясниться.

– Если пообещаете не убивать мою подругу.

– Подругу? Эта тварь – вампир.

Я изобразила оскорбленную добродетель:

– Дона Маддалена, матушка, при всем уважении, не стоит использовать такие гадкие слова в отношении существ, чей грех лишь в том, что они не похожи на нас.

– Какие слова?

– Например, тварь. Это гадкое слово. Впрочем, прошу прощения. Кто я такая, чтобы вам указывать? Синьора Муэрто, капитан, умоляю, уделите мне несколько минут наедине.

Мы помолчали. Свекровь смотрела на меня каким-то оценивающим взглядом. Наконец она повернулась и стала подниматься по лестнице.

– Ступай за мной. Твоя «подруга» пусть ждет здесь. – Синьора Муэрто издала короткий гортанный звук, и малышка-маджента, привычно сидящая на моем ухе, сбежала по руке, подпрыгнула и свернулась внутри настенного светильника. – И если эта тварь попытается бежать, саламандра сожжет ее ко всем чертям.

Ох! Чикко подвергли дрессировке? Натаскали на вампиров? И она на это согласилась? Сменила хозяйку?

Поднимаясь следом за свекровью, я бросила через плечо целых два взгляда: ободряющий – Заре и полный укора – предательнице-мадженте.

* * *

Тишайший Муэрто встретил рассвет на причальных ступенях Рива дельи Скьявони.

– Грустишь? – Синьор Копальди присел рядом и тоже посмотрел на море.

– Зелье, которое ты впарил мне, плохо действует на желудок.

– Что значит впарил? Ты сам велел мне купить на улице Алхимиков самое действенное снадобье, прогоняющее хмель.

– Оно отвратительно на вкус.

Дож достал из кармана стеклянный флакончик и продемонстрировал его секретарю.

– Поверю тебе на слово, – хмыкнул Артуро. – И в оправдание сообщу, что стряпня кока на «Морте Нера» мне тоже по вкусу не пришлась.

– Матушка в порядке?

– Более чем. Она устроила своей команде такой скандал за небрежение обязанностями, что мне самому пришлось подавить порыв схватиться за швабру и ведро. Шхуна на ходу, нынче ночью она курсирует у входа в лагуну, скрыв опознавательные знаки.

– С какой целью?

– С целью сдерживания корсарской эскадры.

– Разве нас собрались штурмовать? Я велел батарее острова Николло не палить почем зря. Думаешь, зря?

– Пока непонятно. Совет пиратских капитанов был назначен на вчерашний вечер, но мне пришлось лететь на твой зов, так что результаты переговоров мы узнаем не раньше полудня.

– Подождем. На всякий случай я вступил в альянс с герцогом Альмадивой, и этот… достойный гражданин одолжил нам три сотни бойцов своей личной дружины. Они разместились в новых казармах. Кстати, как бы так изящно отправить герцога с его армией подальше от Аквадораты? Предложим ему тучные луга Амазонии? Там, конечно, лугов пока нет, зато есть орды агрессивных дикарей…

– Чезаре! – перебил дожа Копальди.

– Что Чезаре?

– Что тебя гложет? Изящная операция завершена, мы выловили четверку шпионов Селима Великолепного, и теперь у нас есть прекрасный повод начать дипломатические переговоры.

– Но Паоле, или как там ее на самом деле зовут, удалось скрыться.

– Досадно, – согласился секретарь. – Когда именно ты понял, что это не твоя поко-комская роза?

– Да почти сразу. Артуро, я, может, способен позабыть имя любовницы, но все прочее… – Чезаре криво усмехнулся. – Она бросилась ко мне с поцелуями, и я в тот же миг понял, что этих губ еще не целовал.

– Но ты решил поддержать игру.

– Не обижать же хорошенькую синьорину. Было любопытно, кто исполнит роль папеньки-губернатора, и я рассудил, что пусть она играет дальше, являя мне всех своих подельников. Если бы все пошло по моей задумке, сейчас в Аквадорате полным ходом шел бы выбор тишайшей невесты, а мы бы с тобой, посмеиваясь, мешали бы воплощению самых чудовищных планов правителей прочих держав. Но море послало мне Филомену.

– Вот! – торжесвующе воскликнул Артуро. – Причина твоей хандры именно в синьорине Саламандер-Арденте.

– Да, – вздохнул дож. – В синьоре Муэрто, в моей супруге. Сегодня она получит развод и исчезнет из моей жизни навсегда. Надеюсь, капитан Филомен не терял времени зря и подарит миру первенца в третьем поколении. Сражаться с его младшей сестрой за аквадоратский престол мне бы не хотелось. Как думаешь, она хоть полгода переждет, прежде чем вновь бежать под венец?

– Мне любопытно, как фамилии Саламандер-Арденте достался королевский атолл.

– А мне нет, – отрезал дож. – Кстати, дружище! Ангела! Твоя рыженькая невеста до сих пор сидит в спальне веселого дома.

– Когда, ваша серенити, – протянул Копальди, – я соглашался на брак с синьориной Инкудине, даже вообразить не мог, что моей невесте придется проводить время в столь неприличном месте.

– Можешь всем жаловаться, что я потребовал этого по праву первой ночи.

– Скажут, что я благородно прикрываю женитьбой грех правителя.

– Ну и что?

– И синьоры из гильдий начнут подсовывать тебе в постель своих дочурок, чтобы ты потом выдал их замуж за дворян.

Перспектива дожа не обрадовала.

– Теперь, Артуро, из-за тебя и мне придется жениться, чтобы догаресса стерегла супружеское ложе.

– То есть я еще и виноват? Кстати, на ком?

– Без разницы. Хоть на доне да Риальто, пусть Маламоко утрется.

– Маламоко?

– Господи, Артуро, ты, наверное, единственный в Аквадорате, кто не выяснил еще пол синьорины Карлы.

– А это уже обидно.

– Что именно? Что ты мой друг, а я скрывал от тебя правду?

– Что твоя проклятая кузина, то есть кузен, напропалую со мной флиртовал, и – о ужас! – даже подарил однажды лобзание. – Артуро сплюнул. – Какая гадость!

Дож расхохотался:

– Вот за это я и люблю тебя, дружище. Ты верен мне безусловно.

– Чезаре, это ведь отвратительно!

– Один раз не считается. Видимо, ты бросал слишком пламенные взгляды на белокурую Мауру. Карло ревновал и решил переключить твое внимание на брюнетку.

– Но твой дядюшка Фаусто…

– Слишком хотел произвести на свет девочку, и, когда ему этого не удалось, назначил дочерью младшего сына. Помнишь, в его доме были одни мальчишки?

– Я даже помню лохматого черноглазого сорванца в холщовых штанах, который обувал туфли на каблуках и топал в них по доскам пирса из конца в конец.

– Ну видишь, ты и сам мог бы догадаться, если бы захотел.

– И что теперь?

– Будем жить дальше, Артуро, разгребать королевские сортиры и стараться, чтоб в нашей безмятежной Аквадорате все работало как надо. Сегодня мы выпустим из «Нобиле-колледже-рагацце» дипломированных благородных девиц, подпишем Карле Маламоко разрешение на отплытие, чуть обидим командора да Риальто, чтоб не расслаблялся, сплаваем на корсарский флагман… Нет, погоди, туда мы не поплывем, отправим гонцов с приглашением. Не хватало еще, чтобы его серенити, как какой-то материковый феодал, спешил поздороваться с пиратами. Да, гонец – так будет лучше. Что там экселленсе? Он присматривает за нашими нукерами или янычарами?

– Все, как приказал его серенити. Пленников поместили в свинцовые камеры Пьомби, и днем на стражу заступят гвардейцы. Объясни мне, почему ты сам решил принять участие в погоне?

– Да ерунда, – смутился Чезаре. – Ко мне в комнату явился один из Ночных господ и сообщил, что в переулке неподалеку от Рива дельи Скьявони какой-то неизвестный досаждает девушке, похожей на дону догарессу.

– И куда он потом делся?

– Неизвестный?

– Вампир?

Дож пожал плечами:

– Довел меня до места и растворился во тьме, как ему и положено. Мне было не до того. Рыжеволосая синьорина как раз убегала, я побежал следом, заблудился, пошел назад, услышал женский вскрик… Короче, я где-то с час бродил по переулкам, пока наши гвардейцы меня не разыскали.

– Понятно теперь, отчего шпионы Селима были обряжены в дамские платья. Они тебя и морочили. Но почему ты после всего не вернулся к Ангеле?

– Не хотелось. Ночь была так прекрасна… – Чезаре ахнул и пружинно встал. – Какой же я болван!

– Уточни, – попросил Артуро уже на бегу, они мчались к «Райскому местечку».

– Меня нарочно удалили из комнаты, и я, болван, ушел… Синьора Олимпия! Какое чудесное утро.

– Да уж, – пьяно хихикнула путтана, стоящая у дерева с плюшевой змеей. Матрону поддерживали нубийцы, ибо стояла матрона с трудом. – Доброе утро после доброй ночи. Ваша львица, тишайший, продемонстрировала все почерпнутые от меня знания?

Чезаре, успевший уже вбежать в дом, заложил вираж, столкнулся с секретарем и замер у порога.

– Львица?

– Ваша тишайшая супруга? Или вы до сих пор не поняли, кто был с вами в спальне под маской Аквадораты?

Лежавший на полу синьор возмутился тем, что нога его серенити стоит на его руке, но, получив пинок, затих.

– Расскажите подробности Артуро. – Чезаре толкнул приятеля к путтана и побежал наверх.

Секретарь присоединился к дожу несколько минут спустя. Последний стоял в центре разоренной спальни и сохранял безмятежность, то есть пинал мебель и сыпал проклятиями.

– Ангела отдала серениссиме свою маску и покинула веселый дом в сопровождении фрейлин Маламоко и да Риальто.

– Филомена была здесь!

– Да.

– Здесь, со мной, и я ее не узнал.

– Да.

– Здесь была драка. Смотри, это футляр от дымовой бомбы. – Дож пнул башмаком металлический сосуд, тот отлетел, ударил в зеркальную стену, стекло пошло трещинами. – Филомену похитили.

– Похоже на то.

– Это Паола, больше некому. Но как? Я оставил наблюдателя у причала, он должен был следить за алой гондолой. Как она умудрилась ускользнуть? Где этот стронцо?

– Один из гвардейцев жаловался, что не помнит ничего о прошедшей ночи. Он здоров, но на шее следы вампирского укуса. Видимо, это и есть твой наблюдатель.

– Однако, господа, – князь Мадичи в своем глухом дневном костюме переступил через порог, – что здесь произошло?

– Экселленсе! – обрадовался дож. – Вы очень кстати. Можете взять след синьорины Раффаэле?

– Я вам кто, ваша серенити, собачка?

– Собачка унюхала бы Паолу с полувздоха.

Под черной маской засопели: вампир то ли принюхивался, то ли возмущался.

– Мы думаем, – сказал Артуро извиняющимся тоном, – что синьорина Раффаэле похитила дону Филомену.

– Ваша, тишайший, фаворитка пахнет всегда по-разному, но одинаково неприятно.

– Я ее зажарю, – пообещал дож. – И лично сожру под чесночным соусом.

– Не забудьте облачиться для трапезы в парчовый кафтан и шапку, каннибал, – фыркнул Лукрецио. – Идемте.

Среди начавших пробуждаться к новому дню гостей веселого дома синьор Копальди безошибочно высмотрел гвардейцев и поотстал от дожа, чтобы отдать распоряжения.

Князь уверенно прошествовал к пристани, свернул под ограждения парапета и повел рукой в сторону пришвартованных гондол.

– Здесь след теряется.

Алой лодки среди вереницы черных лаковых не наблюдалось.

– Мы упустили время, – пробормотал дож, – все пропало.

– Ваши гвардейцы сплоховали, – укоризненно прошелестел князь, – и упустили шпионку.

– Ей помогали вампиры.

– Нонсенс!

– Артуро! Немедленно сообщи экселленсе, что нашего парня покусали и заморочили в самой вампирской манере.

Синьор Копальди промолчал. Все, что он должен был сообщить, уже прозвучало.

– В вашем гнезде, дражайший князь, – Чезаре изобразил сочувствие, – завелась крыса.

– Ну конечно, – огрызнулся вампир, – тишайший Муэрто – известный крысолов. В своем дворце всех переловили?

– Представьте себе, всех. И даже крысиную королеву – синьора Пассерото, нашего управляющего. Кстати, спасибо за приглашение на монархическую вечеринку, она мне в этом поспособствовала.

Принял ли экселленсе благодарность, осталось неизвестным, черная маска сохраняла неподвижность.

– Гвардейца покусали? – прошелестел князь. – Это крайне любопытно, синьоры. Уверяю, клыки Ночных господ в этом неповинны.

– Иноземные вампиры? – предположил дож.

– Невозможно, я почуял бы соплеменника… – Экселленсе вздрогнул, запнулся. – Тысяча адских чертей!

– Да? – усмехнулся Чезаре. – То есть если ваш соплеменник, а точнее, соплеменница не предприняла бы никаких попыток замаскировать свой обычный запах, вы бы ее определили в тот же миг? – И дож зло рассмеялся: – Артуро, можешь меня поздравить, я целовал вампира. Какая женщина! Или мне стоит называть ее вампиресса? Лукрецио! Вас провели как мальчишку. Разумеется, изголодавшись, она притащила в ваш палаццо стайку подружек-учениц, чтобы укусы на их белоснежных шейках отнесли на ваш счет. Во дворце наша Паола попивала маркизету Сальваторе. Теперь мне понятна причина покушения на матушку. Голубка опасалась, что грозная истребительница вампиров раскроет ее сущность.

– Получается, – вклинился синьор Копальди, – султан нанял себе вампиров?

– Одну, – сказал Чезаре с сомнением. – Или двух? Ваш, князь, сбежавший пленник, кажется, тоже пах как-то неправильно? Но погодите, они оба не боялись дневного света. И вода… Вы же не можете пересекать большую воду?

– Можем, – смущенно пояснил экселленсе, – хотя это и довольно неприятно для нас. Что же до солнца, способность его переносить редка, но неудивительна. Но женщина, Чезаре! Наши дамы почти не участвуют в жизни, они тихи и безмятежны в своих снах.

– Но ваша сестра, кажется, вполне активна?

– Только ради меня, чтобы я не скучал в одиночестве. Вы правы, тишайший, какая женщина эта Паола!

– Надеюсь, – протянул дож с мечтательной кровожадностью, – эта «какая женщина» цапнет мою супругу и подохнет в муках.

– Кусать не обязательно, знаете ли, – в шелесте вампира тоже послышались мечтательные нотки. – Достаточно простого поцелуя. Знаете, Чезаре, скольких усилий стоило мне удержаться от того, чтоб не приникнуть к устам доны Филомены и не принять прекрасную смерть от любви?

– Тогда, ваше сиятельство, я сплясал бы на вашем прахе и отправился бы мстить.

– Каким образом?

– Приставая с лобзаниями к вашей сестре!

Артуро не сдержал смеха:

– Однако если дона Раффаэле для нашей серениссимы опасности не представляет, мы можем не волноваться.