Глава 51. Тюльпаны

Анна не видела Хранителя Заката уже больше месяца. И всё это время ей казалось, что ещё немного, и она успокоится, придёт в себя, перестанет ждать неизвестно чего. Она ложилась спать с мыслью, что завтра-то уж совершенно точно станет легче. Но наступало новое утро, и ничего не менялось. И даже во сне было всё то же: дикий прекрасный остров и его Хранитель.

Месяц назад он оказался прав даже в мелочах. К вечеру, как он и обещал, море успокоилось настолько, что на остров, наконец, смогли добраться представители военной прокуратуры. Хранитель увёл их в дом отца, и долго никто из них не показывался. Анна с присоединившейся к ней Камиллой сидели на скамейке у дома и ждали, ждали, ждали. Анатолия Михайловича и Дениса увёл на птичий базар Владлен Архипович. Владимир остался в доме у Полоцких «караулитьк», как он сам выразился.

Его не отговаривали, хотя в этом не было особенной необходимости: после признания Галина Филипповна впала в глухую мрачную апатию. Её отвели в комнату, где она вскоре крепко уснула и не пробудилась ни к обеду, ни к ужину. Дверь на всякий случай закрыли на засов, а Владимир устроился под окном и даже есть отказывался, пока Мария Михайловна не принесла ему еду прямо «на пост», как обозначил место своего пребывания сам "караульный".

— Анечка, а ведь она же больна, — негромко делилась своими мыслями Мария Михайловна, пока накрывали к ужину. — Ведь это как нужно неправильно жизнь понимать, чтобы до такого додуматься?! Фамилию попытаться присвоить! И ради этого на человека руку поднять!

— Мне кажется, Матвей прав, и она испугалась огласки, — так же тихо отвечала Анна. — Скандал вокруг фамилии ей уж точно не был нужен. Да ещё и неизвестно, как к её инициативе отнёсся бы муж. Я так поняла, он человек непростой. А что касается фамилии, так у них в семье пунктик на этот счёт. Камилла рассказывала, что в своё время отец Галины Филипповны запретил ей взять фамилию мужа. Он принадлежал к какому-то древнему казацкому роду и хотел, чтобы дочь даже чисто номинально продолжала к нему относиться. А у Галины Филипповны, видимо, это приняло и вовсе пугающие формы.

— Да уж, на почве чего только люди с ума ни сходят, но чтобы из-за фамилии — впервые слышу.

— А у меня была коллега, которая в похожей ситуации оказалась, — решил поучаствовать в беседе Денис. — Когда она замуж собралась, родители жениха её в целом приняли неплохо, но запретили ей брать их фамилию. И аргумент был дичайший, из той же серии, что и у Галины Филипповны: нечего не пойми кому фамилию раздавать… И, главное, были бы Трубецкие, Волконские или, как в нашем случае, представители современной интеллектуальной или творческой элиты. Нет, самая обычная семья Усиковых. И с чего им подобное в голову втемяшилось — не понять. Моей коллеге было очень обидно.

— И что? Вышла она замуж в итоге? — заинтересовалась Камилла.

— Вышла. Сейчас в декрете. Поэтому ты её не знаешь. Ты позже пришла.

— А вот я бы за такого замуж отказалась выходить.

— Да ты не дослушала. Жених моей коллеги так возмутился поведением родителей, что в знак протеста взял фамилию жены.

— И теперь они Бородатиковы или Волосатовы?

— Не поверишь! Чёлкины! — фыркнул Денис.

— Чего только ни бывает в жизни, — покачала головой Мария Михайловна, а Анатолий Михайлович, сидевший до этого в задумчивости, поднялся и скомандовал: — Давай-ка, Денис, за дела приниматься. Погода налаживается, вполне можем дойти до птичьего базара. Владлен Архипович, вы нас проводите?

— Обязательно! — с готовностью подскочил Полоцкий-Семёнов. — Только оденусь.

— Анатолий Михайлович, родненький, а можно я ещё немного поленюсь? Последний вечер? А завтра с утра пораньше приступлю к работе. Честно-честно! — Камилла сделала такие умоляющие глаза, что не выдержал даже Денис. Он осторожно уцепил её двумя пальцами за хорошенький носик и пару раз поводил из стороны в сторону.

— Анатолий Михайлович, и правда. Пусть уж отдохнёт от потрясений. А завтра как навалим на неё дел, как навесим!

— Да гуляй, гулёна, — согласился старший орнитолог. — Но чтобы завтра уже без капризов.

— Всенепременно! — Камилла преданно закивала головой и захлопала длинными ресницами.

Анна убедительную сцену не досмотрела, тихо вышла, собираясь отправиться к маяку. Камилла нагнала её у дома Родаковых.

— Ань, можно я с вами? Нам с вами надо дружить. Вы ведь мне тоже уже почти родня.

Анна нервно выдохнула:

— Ками, ну хватит фантазировать.

— Ой, да ладно! А то я не вижу, какими глазами на вас дядя смотрит!

— Не выдумывайте.

— Ничего я не выдумываю. Вот бы на меня так Денис смотрел… — Она запрокинула голову и мечтательно посмотрела на вновь появившихся, когда стал утихать ветер, чаек и ещё каких-то птиц, названия которых Анна не знала. Над Закатом было по-прежнему серо, но севернее и восточнее уже обещал назавтра хорошую погоду золотистый полукруг ясного вечернего неба. Да и море теперь не плевалось пеной, не бросалось с ненавистью на берег, а хотя ещё и накатывало на него тяжёлые валы, но уже гораздо спокойнее и миролюбивее.

Вдвоём с Камиллой они дошли до маяка. В доме Василия были слышны мужские голоса, и Анна старалась среди них уловить единственный, ставший таким важным и нужным. Рядом Камилла болтала ногами, щурясь на заходящее солнце и грустно улыбаясь чему-то. От её близости Анне было легче. Она думала о том, как, оказывается, плохо разбирается в людях и как страшно разочаровываться в тех, кто так нравился ещё совсем недавно. А она-то, глупая, была уверена, что после Богдана такого больше не будет в её жизни. И вот теперь снова…

Распахнулась дверь, на крыльце появились приехавшие из Кронштадта специалисты. Анне все они показались очень городскими, чуждыми Закату и местным жителям, к которым она неожиданно причислила и себя с Камиллой. Последним вышел Хранитель. Он заметил ожидающих его девушек и улыбнулся им.

Дальше были долгие разговоры с приехавшими. Опрашивали их и по-одному, и группами. Анна старательно отвечала на вопросы, но думала только об одном: как бы поскорее оказаться наедине с Хранителем. Однако дождаться этого она не смогла. Когда увезли Галину Филипповну, накормили и разместили на ночёвку оставшихся гостей острова, перемыли посуду и обессиленные разбрелись по комнатам, Матвей всё ещё не освободился.

Анна ушла к себе, чувствуя себя несчастной и разбитой. За дни на Закате она отвыкла быть одна, без Хранителя, и теперь ей было нестерпимо одиноко. Но сон, тем не менее, поборол её, едва она легла.

Ночь прошла, как один миг, а утро началось с яркого солнца за окном и криков чаек. Как в первое утро на Закате. Словно и не было нескольких мрачных во всех смыслах дней. Анна с удивлением поняла, что проспала почти до одиннадцати, чего с ней не случалось никогда, и тут же вскочила, чувствуя себя соней и лентяйкой.

Внизу Анну ждала улыбающаяся Мария Михайловна.

— Встала? — обрадовалась она. — Тогда у меня к тебе первое задание.

— Конечно! — с готовностью отозвалась Анна. — Кур покормить или на стол накрыть?

— Это позже. А пока отнеси-ка вот это к себе в комнату. — Мария Михайловна подвинулась, и Анна увидела на столе стеклянную вазу с тюльпанами.

— Откуда такая красота? — изумилась она. — Только не говорите мне, что на Закате есть ещё и тюльпановые поля.

— Не скажу. Это Матвей уже успел побывать в Кронштадте. И вот привёз тебе.

Анна не поверила своим ушам. За ней, конечно, ухаживали. Но чтобы вот так, с цветами, привезёнными на катере с большой земли и ожидающими, когда она проснётся — такого с ней ещё не случалось и вряд ли случится впредь. Слёзы подступили к глазам, защипало в носу, и она хрипло спросила:

— Он не сказал, как там Василий?

— Пришёл в себя и уже даже шутит. Матвей разговаривал с ним по телефону. Вечером собирается навестить. Ты поедешь с ним?

— Я не знаю, мне же теперь нужно уезжать с Заката, наверное. Я и так здесь задержалась и сейчас на птичьих правах.

— Что-то мне подсказывает, что продлить для тебя разрешение на пребывание на острове не будет проблемой, — тихо засмеялась Мария Михайловна, и Анне стало неловко. Она взяла вазу с тюльпанами и прижала её к себе.

— Так я пойду?

— Иди. А потом спускайся к завтраку. Сегодня все вразнобой питаются.

Анна поднялась к себе, распахнула окно и поставила вазу на подоконник. В этот миг снизу раздался голос, который она так старательно пыталась расслышать за окнами дома смотрителя накануне:

— Доброе утро!

Анна хотела было кинуться к окну, но сама остановила себя, постояла недолго, успокаивая заколотившееся сердце, и лишь после этого посмотрела вниз.

Хранитель стоял, сунув руки в карман светлых джинсов, и, задрав голову, улыбался ей такой улыбкой, которой она у него ещё не видела: спокойной и радостной, светлой и безмятежной.

«Вот теперь я точно пропала», — подумала Анна и сама поняла, что ошибается. Пропала она гораздо раньше. Уже очень давно. Целых несколько дней назад.