Глава 11

К башне я нёсся так быстро, как только мог.

Тело слушалось с удовольствием: в двадцать пять лет ноги сами стелют. Голова при этом работала на пятьдесят и считала худшее. Пятьсот лет консервации, печати старой школы, и вчерашний выпускник, который «сейчас вскрывает».

Тимофей мчал следом, придерживая каску. Альбина догоняла нас обоих, на бегу застёгивая планшет с бумагами.

— Что там⁈ — крикнула она мне в спину. — Что случилось⁈

— Пока ничего! Хочу, чтобы так и осталось!

Рабочие у складов провожали нашу процессию взглядами. Хозяин, несущийся через двор во главе колонны, на стройке всегда означает беду.

У входа в башню Тимофей отдышался и выдал, сияя:

— Вам тоже не терпится узнать, что там, да?

Я развернулся к нему всем корпусом. Он ведь искренне не осознавал, что происходит.

— Это магический замок. Ты понимаешь, что это значит?

— Что мы здесь становимся сильнее! — гордо отчеканил бригадир.

Я тяжело вздохнул.

— Только это ты и знаешь, да?

Мы пошли вверх по винтовой лестнице, и на ходу я объяснял. Ровно и без крика, иначе не поймёт.

— В этом замке можно встретить всё, что угодно. Понимаешь? Всё. И ты не можешь знать, что Лёшка откроет эту дверь — и его там ничто не убьёт.

— Так там веками никто не открывал…

— Недавно мы так вскрыли закладку в восточном крыле. Знаешь, что там было?

— Что?

— Человек. Замурованный. Ему повезло умереть за полтора века до того, как мы его нашли. Тебе с Лёшкой может повезти меньше.

Энтузиазм стёк с лица Тимофея за один лестничный оборот.

На втором обороте он уже обгонял меня, прыгая через ступеньку.

— Лёшка! — понеслось вверх по башне. — Хватит! Это опасно!

С ярусов ещё доносились голоса: бригада, не знавшая о находке, буднично согласовывала что-то на своей планёрке.

Успели мы вовремя. Верхний ярус встретил нас той самой дверью. Низкая, окованная полосами, она сидела в кладке глубоко, и шов по её контуру был моложе окружающей стены. Настолько моложе, что рука сама тянулась к зубилу.

Лёшка стоял возле. Живой, целый и довольный собой.

— Я старые артефакты отделил, — доложил он. — Все шесть. А дверь не открывал, ждал.

— В смысле — отключил артефакты? — у меня чуть глаз дёргаться не начал.

— Ну, в прямом. — Он пожал плечами. — Без этого дверь не открыть, там что-то держало, я по фону чуял. А открывать без вас я бы не стал. Честно. Положа руку на сердце, клянусь.

— Артефакты где?

— Вот, сложил рядком. — Лёшка кивнул на шесть тёмных камней у стены. — Они тёплые были, когда снимал. А последний вообще горячий, я чуть пальцы не обжёг.

Горячий. Печать, которая пятьсот лет работала вхолостую, греться не должна. Греется то, что держит нагрузку до последней секунды.

Я посмотрел на этого честного человека внимательно.

Парень голыми руками снял печати, простоявшие пятьсот лет, и искренне считал это подготовительными работами. Талант и катастрофа ходили в одном рабочем комбинезоне, и комбинезон этот числился в моей ведомости.

— Еле догнал!

Сквозь площадку выплыли Генрих Карлович и Эльза. Полицмейстер поправлял мундир после подъёма, которого для него физически не существовало.

— А вы, я смотрю, уже сами всё знаете, — догадалась Эльза.

— Мы летели, между прочим, кратчайшим путём, через архив. Графиня задержалась у зеркала.

— Я задержалась у обстоятельств, — с достоинством поправила Эльза.

Альбина обернулась на голос. Студенты проследили за её взглядом, упёрлись глазами в пустой угол и переглянулись. Комментировать никто не рискнул.

— Надо проверить, что за дверью, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Только не я, — сразу открестилась Эльза. — Я туда не полезу, Виктор. Мне моё посмертие дорого.

— Могу предложить кандидатуру, — Генрих Карлович поднял палец. — Конрад. Профиль подходящий, опыт штурмовой. Хотите, позову?

Я потянулся к Системе и велел ему прибыть.

— Так, значит, открываем? — обрадовался Лёшка.

— Нет. Говорю же: сперва проверю, что там.

— А как вы это сделаете? — не выдержал Тимофей.

— У меня свои методы. Ждите.

Дальше потянулась пауза, для студентов совершенно необъяснимая.

Хозяин замка стоял и молча смотрел на дверь. Помощница хозяина стояла рядом и делала вид, что так и надо. Бригада переминалась и не понимала, в какой момент начнутся обещанные методы.

— Может, вам стул принести? — шёпотом предложил Лёшка.

— Тихо ты, — цыкнул Тимофей. — Не видишь, человек работает.

Чем именно я работаю, бригадир не знал, но субординацию чувствовал безошибочно. Далеко пойдёт.

Конрад явился через пару минут, поднявшись прямо сквозь площадку.

И ровно за его появлением по замку, от жилого крыла, раскатился Рамштайн.

Студенты вздрогнули всем составом.

— Я по нему уже как по будильнику просыпаюсь, — пожаловался Тимофей. — Виктор Александрович, вы точно не хотите починить проигрыватель?

— Я уже говорил. Этот проигрыватель не чинится.

Легенда про сломанный проигрыватель жила в замке вторую неделю и устраивала всех. Особенно Конрада, который таким образом получил официальный статус стихийного бедствия.

— Вызывали, мастер? — рыцарь остановился передо мной и развернул плечи так, чтобы наплечники встали в самом выгодном ракурсе к Альбине. — Разведка?

— Разведка. За дверью была заперта сущность. Пятьсот лет как. Печати сняты. Посмотри, что там сейчас, — объяснил полицмейстер.

— Наконец-то настоящая работа.

Конрад поправил меч, бросил на Альбину взгляд героя, уходящего в туман, и шагнул в кладку.

Для студентов картина выглядела так: все стоят и смотрят на закрытую дверь. Тимофей открыл рот, передумал и закрыл.

Секунда. Вторая. Пятая…

Рыцарь вышел из стены обратно.

— Там ничего нет, — доложил Конрад. — Камера три на три, пустая. И холодная. За семь веков я такого холода не встречал, мастер, а я в этих стенах встречал многое.

Холод я отметил отдельно. Всё мёртвое студит, азы я выучил давно.

Значит, сущность была из мёртвых. Первый факт о новом жильце лёг в досье, и досье открылось.

— Выбрался, значит, — ровно сказала Эльза.

— Это плохо, — сказал я.

— Что плохо? — Тимофей слышал ровно половину разговора, и половина эта ему не нравилась.

Я повернулся к живой части аудитории.

— Там уже ничего нет. Можете открывать. Вы разрядили старые артефакты, и сущность, которую они держали пятьсот лет, выбралась.

Лёшка сглотнул.

— Как… выбралась?

Он сделал шаг назад от двери. Потом посмотрел на собственные руки, которыми час назад ковырял печати, и спрятал их за спину.

Орать я не стал. На объектах ор — расписка в собственном бессилии, а у меня силы пока имелись.

— Вот так. Выбралась. — Каждое слово я укладывал отдельно. — Будете теперь знать, что делать со странными местами. Потому что это не последняя такая ниша, которая вам встретится. Замку восемьсот лет, и прятали в нём многое.

— Больше без вас никуда не сунемся, — Тимофей ответил за всех, и его бригада закивала. — Только кирпичи перекладывать и стены латать.

— Надеюсь на это, — хмыкнул я. — И запомни, староста: ещё одна самодеятельность, любая, и полетите с объекта взашей. Всей бригадой, с записью в бумагах и без рекомендаций. Портфолио вам это не украсит.

— Понял. Всё понял.

— А что за сущность-то? — не удержался Лёша. — Ну, чтобы мы знали, чего бояться.

— Узнаю — сообщу. Ваше дело камни. Альбина, обнови бригаде список запретных зон, добавь этот ярус целиком. Под подпись каждому.

— Записала. Сегодня же сделаю.

По лицам было видно, что поняли. Испуг в правильной дозировке лечит инициативность лучше любых инструктажей.

— Куда вы? — спросила Альбина, когда я направился к лестнице.

— Как куда. Искать нового жильца.

— А где вы его будете искать?

— Для начала спрошу тех, кто здесь дольше всех живёт. У долгожителей длинная память.

Вниз я пошёл первым, Конрад за мной. Эльза с Генрихом Карловичем пристроились следом.

Через один оборот лестницы я остановился и обернулся.

— А вы двое куда? Вы должны были следить. Не проследили до конца.

— Так я же вас искал! — Генрих Карлович прижал ладонь к мундиру.

— Плохо искали. Возвращайтесь и будьте внимательнее. Иначе никакой работы я вам больше не поручу. Вообще никакой.

Полицмейстер вытянулся, бакенбарды встали по стойке смирно: лишиться поручений для него было страшнее лишения чинов.

— Виноват. Исправим.

Двое обречённо поплыли обратно, вверх.

— Пойдём, Генрих, — донёсся сверху голос Эльзы. — Хотя бы температуру им убавим. Горячие головы полезно студить.

Конрада я прогонять не стал, и к саду Мартина мы шли втроём.

Рыцарь всю дорогу работал по своей программе.

— Осада, — рассказывал он Альбине, — это прежде всего терпение. Неделями стоишь под стенами. Месяцами. И однажды ворота открываются сами.

— Как интересно! — Альбина слушала честно. — А почему открываются?

— Потому что осаждённый понимает: снаружи его ждут.

— Это вы про голод?

— Это я про судьбу, — со значением сказал Конрад.

— А, про снабжение! Логистика, да, я читала.

— При чём тут… — Рыцарь собрался, зашёл с другого фланга: — Я хочу сказать, что терпеливый воин всегда дождётся своих ворот.

— Конечно, дождётся! У нас вон Ефим полтора века ждал, и уже завтра выйдет.

— Ефим, — повторил Конрад голосом человека, у которого увели знамя.

Рыцарь издал под забралом звук осадного орудия, у которого отсырел порох. Я шёл рядом и в чужую войну не вмешивался: этот штурм обещал продлиться дольше, чем вся моя реставрация.

Сад встретил нас тишиной и ровными грядками. Краев сидел на дальней лавочке с мотком бечёвки, резал её на подвязки. При нашем появлении он кивнул мне и вернулся к делу.

Нарезанные подвязки старик разложил ровным рядом, по размеру. Мартин прошёл вдоль ряда, оглядел каждую и одобрительно качнул бородой.

Снабжение у этих двоих работало без слов и без накладных. Некоторым бригадам стоило бы поучиться.

Мартин поднялся из земли у крайней гряды.

— Вы двое самые старшие в этом замке, — сказал я без предисловий. — Отвечайте: кто сидел в потайной нише северо-западной башни?

— Не знаю, — сразу ответил Конрад. — Меня замуровки никогда не интересовали. Я по открытым угрозам.

Мартин молчал дольше. Смотрел на грядки, на бечёвку в руках Краева.

— Не помню, — произнёс он наконец. — Или не знаю.

Разницу между этими двумя ответами он уточнять не стал, а я решил пока не давить.

— За пятьсот лет кто-то же должен был застать это существо, — ответил я.

— Призраки иногда спят, мастер. — Мартин воткнул призрачный черенок в землю, и черенок прошёл сквозь неё без следа. — Долго спят, если фона не хватает. Веками. Я сам спал. Дважды. Первый раз двести лет.

— И что вас разбудило?

— Фон. — Палач подумал и добавил: — И большая стройка. Когда в замке стучат, спать стыдно.

— Здесь ещё не все проснулись, — закончил Конрад.

Я помолчал, переваривая.

— Мне страшно представить, что тут будет, когда проснутся все.

— Как мы выяснили, половину уже спародировал Ефим, — заметил Конрад.

Альбина хихикнула, и напряжение спало.

А я отметил про себя то, о чём вслух говорить не стал. Фон замка растёт с каждой неделей стройки, я сам его поднимаю. И если спящих здесь будит именно фон, то будильник для них завожу я.

Вывод по сущности вышел деловой: кем бы она ни была, сразу нападать не стала. Либо слаба после пятисот лет, либо осматривается. Оба варианта давали время, и тратить его следовало на подготовку.

— Конрад, добавь северо-западную в ночной обход. Тихону скажу сам, — велел я.

— Принято, мастер. Маршрут перестрою.

— И если что-то почуешь, любое, хоть сквозняк не по погоде, сразу мне. С этой сущностью мы пока даже не знакомы, а я не люблю драться с теми, кому не представлен.

— Разумно, — с сожалением признал рыцарь.

Вечер прошёл в делах: порядок работ на завтра, обход, две подписи для Альбины и один спор со Степанычем о клиньях. Спор я выиграл, но клинья на всякий случай заказал по его размеру.

Ночь простояла тихо. Тихон доложил на рассвете: обходы штатно, у башни пусто, у кухни тоже. Новый жилец не показывался.

А утром, едва я спустился к завтраку, меня встретила новость.

— Представляете, турка пропала! — Альбина развела руками над плитой. — Стояла на своём месте, я вчера сама мыла. И нет её.

— Наверное, кто-то из студентов взял. Они завтракают раньше нас. Либо положили не туда.

— И главное, кофе на месте! Банка полная. Кто берёт турку и не берёт кофе?

— Тот, у кого кофе свой, — рассудил я.

Альбина посмотрела на меня с уважением к дедукции.

— Логично. Я спрошу у студентов. Кстати, новую сущность нашли?

— Нет. Никаких следов. И Система ничего не знает.

Завтракал я бутербродами с чаем вместо кофе.

А после у кладки собрались все.

Альбина с журналом работ, открытым на красной строке. Эльза с чашкой, Генрих Карлович при параде, Конрад у стены. Тихон устроился на куче кирпича, обернув лапы хвостом. Даже Мартин издалека поглядывал.

Степаныч стоял у сектора со своей сумкой. А поодаль, в сторонке, на принесённом табурете сидел Краев. В выданной каске, которая была ему велика, старик выглядел одновременно нелепо и правильно: человек пришёл на производство, форма одежды соблюдена.

Ефим висел в нише молча. Сборник он держал двумя руками и сегодня не шутил.

— Мастер, — позвал он тихо, когда я подошёл. — Вы это… если вдруг не получится, вы не расстраивайтесь. Я привычный. Я подожду ещё, мне не…

— Получится, — сказал я. — Смету на надежду я уже утвердил, а утверждённые сметы у меня исполняются.

Он попытался улыбнуться. Вышло на треть.

Я встал к камню и провёл финальное вливание. Короткое, остаток по графику.

Сектор 4: запас прочности достаточен.

Демонтаж несущего контура: разрешён.

— Рискуете, Виктор Александрович, — Степаныч смотрел на стену, и хмурился сильнее обычного. — Может, всё-таки подождать? До конца западной башни всего ничего осталось. Освобожусь, сделаем с разгрузкой, по-людски.

— Я хорошо крепил. Можешь убедиться.

Бригадир вынул из сумки тёмный брусок с риской и повёл вдоль швов. Смотрел долго, дважды возвращался к перемычке.

— Вообще-то… должна выдержать, — признал он с неохотой. — Но вероятность, что что-то пойдёт не так, есть всегда, Александрович. На любом демонтаже.

— Понимаю. Работаем.

Мы проговорили риск, и мы его приняли. Вслух, при свидетелях: на стройке это и называется решением.

Дальше пошла работа. Несущий контур сидел в кладке закладными артефактами, и каждый предстояло откопать и отключить. Я бил, где показывал Степаныч, и выбирал крошку. Бригадир страховал клиньями и принимал камни.

Первый артефакт показался из гнезда через двадцать минут: чёрный, гранёный, в остывающих рунах.

«Начальник, — Тихон приподнял голову с кучи. — Камень пахнет старым огнём. Очень старым. Осторожнее с ним».

— Принято, — вполголоса ответил я и передал камень Степанычу на вытянутых руках. — Как их отключать?

Степаныч молча полез в карман и достал штуку, похожую на маленькую подкову. Приложил к артефакту. Руны мигнули и погасли, все разом.

— Что это? — Альбина вытянула шею.

— Дезактиватор, — легко ответил бригадир и убрал подкову обратно.

Второй артефакт. Третий. Работали мы молча, в четыре руки.

Стена стояла, пропитанная моей неделей до последнего шва, и я чувствовал её ладонями сквозь перчатки: сектор держал нагрузку сам, без узла.

Альбина вела счёт вслух:

— Четвёртый отключён!.. Пятый!

Старик на табурете кивал каждой цифре. Каска сползала, он её поправлял и продолжал кивать.

Шестой, последний, погас под подковой, и Степаныч выпрямился.

— Всё. Контур мёртв, — сообщил он.

Я стянул перчатки и подошёл к нише. Такое проверяют голой ладонью.

Провёл вдоль границы.

Воздух не отозвался. Ни ряби, ни гула, который Ефим полтора века слышал грудью. Приёмку я провёл по всей ширине проёма, дважды.

— Чисто, — сказал я. — Выходи.

Ефим не двинулся.

Он смотрел на границу, которой больше не было, и пальцы его мяли обложку сборника. Полтора века эта линия была краем его мира, и переступать край он учился заново, прямо сейчас, у нас на глазах.

— Ну же, юноша, — тихо сказала Эльза. — Один шаг. Мы все его когда-то делали.

Потом он поплыл вперёд. Медленно, по сантиметру. Граница осталась позади, и Ефим завис над брусчаткой двора. Снаружи. Впервые за сто шестьдесят восемь лет.

— Есть! — выдохнула Альбина и вскинула руки.

— Получилось… — прошептала Эльза.

Степаныч рядом со мной окаменел.

Бригадир смотрел на сборник анекдотов, который плыл по воздуху через двор. Открыл рот, закрыл, покосился на меня. Я сделал вид, что ничего особенного не происходит. Краев на своём табурете подался вперёд, и каска съехала ему на брови: старик тоже видел только книжку, летящую над камнями.

И тут книжка упала. Глухой шлепок о брусчатку разнёсся по притихшему двору.

Ефим этого будто не заметил.

Он смотрел на свои руки. Сквозь пальцы шёл свет, тёплый и золотой, и поднимался выше, к плечам.

— Молодой человек! — Генрих Карлович выступил вперёд и развернул невидимый свиток голосом. — По случаю вашего освобождения позвольте огласить приветственный адрес от лица библиотечного фонда и лично…

— Свобода…

Ефим его не слушал.

Улыбка у него вышла во всё лицо.

И в следующий момент яркая золотая вспышка ударила по глазам, беззвучная и мягкая.

Когда я проморгался, Ефима не было.

Над двором таяли последние искры.

Генрих Карлович стоял с открытым ртом, и приветственный адрес умирал у него на губах. Эльза медленно опустила чашку. Конрад поднял забрало и смотрел в небо, туда, где искр уже не было. Мартин тоже смотрел вверх.

Альбина прижала обе ладони ко рту.

Краев медленно поднялся с табурета. Каску он снял и держал её обеими руками, у груди, глядя в небо над двором.

Сборник анекдотов лежал на брусчатке обложкой вверх, и никто не двигался с места. Поднять его не решился ни один из нас.

— Александрович, — хрипло сказал Степаныч, глядя туда, где только что висела книжка. — Это что сейчас было?