Глава 12

Осознание приходило медленно. Видимо, так и выглядит настоящая смерть. Не костями в нише, не могилой под липой. Вот так: золотой вспышкой, после которой становится непривычно тихо.

— Ушёл Ефимка… — печально произнёс Генрих Карлович.

Полицмейстер опустил взгляд к брусчатке, туда, где лежал сборник анекдотов. Мой взгляд метнулся следом.

Я подошёл и поднял книжку.

Зачитанная до дыр, с разбухшими от перелистываний страницами, с обложкой, потёртой до белизны по углам. Тысяча номеров, каждый исполнен сотни раз, чужими голосами.

Теперь это обычная старая книжка.

Степаныч всё ещё смотрел на меня с поднятой бровью, и вопрос его висел в воздухе с той самой хриплой фразы.

— Один из призраков, — ответил я. — Смог уйти на тот свет.

Бригадир осмыслил. И широко улыбнулся.

— Так отлично же! Меньше сущностей — меньше проблем.

Он усмехнулся, довольный простотой мироустройства, и явно был готов вернуться к работе.

Я лишь покачал головой.

Хотя в чём-то бригадир был прав. На его весах всё сходилось: минус одна сущность, минус одна строка забот, коих в этом замке немерено. Чистая бухгалтерия.

У остальных весы были устроены иначе.

Краев так и стоял у своего табурета с каской в руках. Видеть он мог только вспышку и упавшую книжку, и продолжал молчать. Хотя глаза его стали шире.

Альбина с каменным выражением лица застыла. Непривычно было видеть её такой: обычно она не может устоять на месте.

Конрад стоял у стены по стойке караула. У военных на такие случаи есть готовая форма, и рыцарь нёс её молча.

— Последний раз добровольный уход я видела почти триста лет назад, — Эльза сказала это, глядя туда, где растаяли искры.

Мы все придвинулись ближе, не сговариваясь. Даже Мартин встал у края двора.

— Моя дальняя родственница гостила тогда в замке целое лето, и свадьбу её внучки играли здесь же, в главном зале. С ними приехала гувернантка. Старая, из тех, что остаются при семье и после того, как выросли дети. Своих у неё не случилось, чужие стали своими. Умерла она от старости и от болезни, в своей постели, в окружении семьи.

Эльза помолчала.

— Никто к её смерти руку не прикладывал. В отличие от наших.

И она оглядела Конрада, Мартина, Генриха Карловича.

Пауза висела длинная. Где-то на лесах перекликалась бригада, у ворот хлопнула дверца машины, и обычные звуки стройки шли мимо нашего круга, не задевая его.

Я стоял очень тихо и складывал услышанное в копилку.

Фраза была брошена вскользь, на выдохе, и весила она больше всей моей дефектной ведомости. К чьим смертям здесь прикладывали руку? Полицмейстер, умерший, по его словам, от дурной привычки? Рыцарь? Палач?

— Обычно после таких смертей уходят сразу, — Генрих Карлович откашлялся и увёл разговор в сторону. — Но ваша гувернантка, помнится, вы говорили, задержалась. Почему?

— Дождалась свадьбы внучки. — Эльза улыбнулась, и чашка в её руке замерла. — Не родной, разумеется. Той девочки, которую она вырастила первой, а потом растила её дочь. Гувернантка хотела увидеть, что малышка выходит за достойного человека. Мы смотрели вместе. Она стояла у колонны, там, где стояла бы родная бабушка, и улыбалась.

Лицо графини менялось на глазах. Воспоминание трогало её до глубины всего, что осталось у неё после смерти, и на секунду мне показалось, что Эльза сейчас заплачет.

— Зал был убран лентами, я помню каждую. Невеста надела медальон, тот, который гувернантка подарила ей на первый зуб. И когда медальон блеснул у свадебной арки, старушка у колонны выпрямилась. Впервые за годы посмертия.

Эльза перевела дыхание, которого у неё не было. Хорошая актриса.

— Свадебный ритуал прошёл. Молодые поцеловались. Она прикрыла лицо руками, вот так… — Графиня подняла свободную ладонь к лицу и опустила. — И золотистая вспышка.

Механика сошлась и здесь. Похороненные кости. Вынутый узел. Ни долгов, ни клятв. Ефима ничего не держало, и утренний свет был не смертью. Он был расчётом, закрытым до копейки.

— Понял, — тихо сказал я. — Она ушла, потому что больше её ничто не держало.

Эльза кивнула.

Альбина открыла рот. По глазам я видел вопрос, который в ней созрел: а вас, Эльза? Вас-то что держит, всех вас?

Я качнул головой, коротко, только для неё. Помощница закрыла рот и опустила взгляд.

Вопрос был правильный. Именно поэтому задавать его сегодня было нельзя.

— Значит, это дама была? — уточнил Степаныч, уловивший только мой ответ призракам. — Призрак, который ушёл?

— Это долгая история, — сказал я.

— У вас тут других не водится, — рассудил бригадир. — А книженца тогда чья? — Бригадир кивнул на сборник у меня в руках и нахмурился.

Сборник анекдотов явно вызывал у него сомнения в даме.

— Это же память о нём… — тихо сказала Альбина и осеклась.

— О нём? Так всё-таки не дама?

— Не дама, — подтвердил я.

Я оглядел призраков, потом помощницу. Вопрос был общий: есть ли у кого-то претензии на эту книжку.

Все помотали головами. Литературы в библиотеке хватало, а этот том принадлежал одному читателю, который распорядился им сам.

— Почитать-то можно? — спросил Степаныч.

Я протянул ему сборник.

— Потом вернёшь в библиотеку. И листы не вырывать. Я проверю.

— Да ладно, ладно.

Бригадир полистал, зацепился глазом, хмыкнул.

— Прикольная книженция. Раньше и правда лучше шутили. Вот, слушайте.

Он отставил книжку на длину руки и зачитал:

— Идёт стройка. Рабочий бегает с пустой тачкой туда-сюда с бешеной скоростью, весь в мыле. Прораб его ловит: «Петрович, ты чего с пустой-то носишься?» А тот отвечает: «Начальник, сроки так горят, что даже песок насыпать некогда!»

Альбина фыркнула. Потом рассмеялась в голос.

Я тоже усмехнулся. За тридцать лет я лично знал троих прорабов, которые ответили бы именно так.

Сборник продолжал работу хозяина. Смех над этим двором стоял и без него. Это радовало.

— После бригадира — мне дайте почитать, — подал вдруг голос Краев. — Если можно.

Все обернулись. Старик смотрел на сборник в руках Степаныча.

— Я его смех слышал. Через стену, по ночам, ещё при Льве. Хочу теперь знать, над чем он смеялся.

Я кивнул. Очередь на тысячу анекдотов открылась, и правильно.

— Внесу в формуляр, — негромко пообещал Генрих Карлович. — «Выдано бригадиру. Под честное слово. Далее по списку».

Степаныч сунул сборник во внутренний карман, к дезактиватору, кивнул всем сразу, хоть и не осознавая этого, и захромал к лесам. Через десять шагов он открыл книжку на ходу.

Через двадцать — хмыкнул.

Рабочий день продолжался, и сборник Ефима вышел на первую смену без хозяина.

* * *

С дворцовым бригадиром я договаривался долго. Не одну неделю, как самоуверенно обещал Альбине, а целых две.

Пётр Игнатьевич торговался с перерывами на «посоветоваться с ребятами», и каждый заход я встречал одними и теми же цифрами. На исходе второй недели цифры победили. Прогноз мой сбылся ровно наполовину, всё-таки чужое упрямство сметой не измеряется.

За те же две недели Степаныч доделал и сдал мне западную башню.

Принимал я её два часа. Швы, стропила, водоотвод, я искал придирку из принципа, потому что приёмка без замечаний расслабляет исполнителя.

— Ну? — спросил Степаныч на выходе.

— Замечание одно. Не к чему придраться.

Старая школа сдавала объекты так, что рука сама тянулась к акту.

Бригаду его я переключил на юго-западную, самую аварийную из оставшихся. Решение далось легко: руина уходила мастерам. Студентам такой объект пока рано. На что способны выпускники, я уже видел — кровлю на своём участке они не могли доделать до сих пор. Степаныч объективно работал быстрее, и, положа руку на смету, качественнее, хотя магическими у меня числились обе бригады.

Договорились так: не хватит рук — берёт студентов в подмогу. Те оказались не против. Наоборот: ходили за Степанычем хвостом и смотрели на его работу голодными глазами молодых специалистов. Особенно их интересовала «подкова» — так они окрестили дезактиватор.

— А покажете, как она устроена? — не выдержал однажды Лёшка.

— Покажу, — согласился Степаныч. — Лет через десять. Если доработаешь.

— А раньше?

— А раньше она тебе пальцы отчикает. Инструмент, парень, уважает стаж.

Лёшка притих и с того дня здоровался с подковой отдельно. На всякий случай.

А ещё студенты всё спрашивали про сущность из кладки.

— Виктор Александрович, — Тимофей подлавливал меня на обходах с регулярностью, — ну хоть что-то же выяснилось? Куда она делась?

— Выяснится — узнаешь первым.

— А она… злая?

— Пока не представилась.

Я разводил руками честно: сам понятия не имел. Ни следа, ни звука, ни строчки от Системы за две недели по этому поводу.

Внутренняя версия у меня была. Может, она ушла так же, как Ефим. За пятьсот лет любому надоест торчать в стене и захочется на тот свет…

Теория эта была удобная и гладкая. Именно поэтому я ей не верил.

Морфеус переехал обратно в первую же ночь, без предупреждения. Подземелья с того дня стояли тихие: война башен взяла паузу, и Крыс, по докладам Конрада, отсыпался где-то в южных галереях.

А я съездил в город и купил большую табличку. «НЕ БЕСПОКОИТЬ», белым по красному, хозтоварная классика за смешные деньги. И повесил её на дверь башни.

Вековая тварь с оранжевыми глазами получила официальный статус, оформленный по стандартам этого мира. Судя по тому, что табличку никто не тронул, статус жильца устроил.

Викентий, заезжавший на плановую проверку контуров, развёл руками: обе ловушки в идеальном состоянии, заряд полный, настройка не сбита. «Терпеливый у вас зверь, Виктор Александрович. Такие и ловятся дольше».

А вот вторая тишина этих недель радовала меня куда меньше. Прошлый не проявлялся. Ни гнили, ни ночных визитов, ни касания к ловушкам, к обеим. Противник взял паузу, и чем длиннее она тянулась, тем внимательнее я проверял по утрам несущие стены.

Зато Дрозд заглядывал к нам теперь по пять раз в неделю.

Инспектор выучил всех призраков поимённо и с некоторых пор начал с ними шутки шутить. Вчера, например, сообщил Генриху Карловичу, что у того испачкан мундир.

Полицмейстер полдня искал пятно. Эльза хихикала в кулак и только к вечеру сжалилась: призрак физически не может посадить пятно. Остаток вечера Генрих Карлович сокрушался вслух, как он мог поддаться на провокацию, «которая вообще не должна действовать после смерти».

Было, признаюсь, смешно. Даже Тихон, по-моему, улыбался, насколько это доступно коту.

Генрих Карлович тем временем третий день готовил ответную остроту. По секрету он сообщил мне, что задумано нечто «процессуально безупречное». За противостоянием инспектора и полицмейстера следил уже весь личный состав, и ставки, насколько я знал, принимала Эльза.

Коврик Дрозд теперь возил с собой в машине — скатанный, на заднем сиденье. Место для подпитки он выбирал по приборам и с каждым визитом смещался всё ближе к западной стороне двора. Стройке он по-прежнему не мешал, и я по-прежнему делал вид, что не веду учёт его перемещений.

Сегодняшний визит инспектор начал у западной башни. Мне об этом сразу доложили призраки, а потому и сам отправился туда. Он постоял перед дверью, прочитал табличку и повернулся ко мне.

— Почему нельзя входить в восстановленный участок?

— Там живёт опасная сущность, которая не любит, чтобы её тревожили, — прямо ответил я.

— А что будет, если я потревожу? — с вызовом спросил Дрозд.

— В таком случае я не могу ручаться за вашу безопасность. Давайте подпишем договор о том, что вы полностью принимаете ответственность на себя. Форму подготовлю к завтрашнему утру. В двух экземплярах, ваш экземпляр — с печатью. Магбезу понравится.

— Магбезу такое действительно нравится, — признал инспектор без иронии.

Дрозд хмыкнул. Серьёзность предложения он понял мгновенно: людям его службы про ответственность под подпись объяснять не надо.

— Форму пришлите, подпишу, — решил он. — Но внутрь пока не пойду. Любопытство у меня казённое, а приборы личные. Кстати, не та ли это сущность, у которой большие оранжевые глаза? — спросил он уже другим тоном. — Я видел тогда. В колодце, при первой инспекции.

— Да, она.

— Фонит от неё в самом деле знатно. Я даже отсюда чувствую. — Он повёл ладонью, прислушиваясь к чему-то своему. — И вот что странно, Виктор Александрович: башня — первая из восстановленных. По всем расчётам, дальше фон должен расти вместе со стройкой, равномерно. А мне кажется, эта часть замка всё равно останется самой мощной. Зря вы сюда людей не пускаете, такой источник простаивает.

— Не пускаю по объективным причинам, — напомнил я.

Наблюдение инспектора я при этом убрал в копилку. Почему башня одного жильца фонит сильнее расчётного, я не знал, и незнание это встало в очередь за остальными.

— Александрыч! Вот вы где.

Через двор к нам шёл Степаныч, со своим ведёрком в руке.

— Что такое? — насторожился я.

— Признаюсь честно: забыл одну вещь. Без неё строительство башни не может считаться завершённым.

А я-то думаю, почему мне до сих пор не достался третий уровень. Башня сдана, акты подписаны, целостность выросла — а Система молчала две недели.

— Обычно после завершения объекта всё устаканивается само, — объяснял Степаныч на ходу. — Фон выравнивается, контуры замыкаются. А тут приборы говорят: что-то мешает. Я уже несколько дней слежу, всё хожу проверяю.

Он подошёл к двери башни. Тронул ручку, поднял глаза на табличку. Помотал головой.

— Заходить необязательно, — сказал он сам себе и убрал руку.

Потом двинулся вдоль кладки, ведя ладонью по камню. У третьего ряда от двери остановился.

— Да-с.

И вынул из стены кирпич.

Рукой. Целиком. Просто взялся и вытащил, ровно и без усилия, из кладки, которую сам же сдавал мне два часа под роспись.

— Это ещё что такое? — спросил я.

Альбина за моей спиной издала звук человека, у которого на глазах разобрали принятый по акту объект.

— Механизм, — Степаныч отложил кирпич на ладонь. — Открывает доступ к жилам замка. Не шуми, дочка, так задумано.

Я посмотрел на тёмное гнездо в стене. Изнутри, из глубины тянуло ровным тёплым магическим потоком, словно из открытой раны.

Жилы. Те самые каналы, по которым сердце гонит силу по всему строению. Они пролегали здесь, в толще стены, и бригадир оставил кирпич незакреплённым намеренно: технологическое отверстие, доступ для обслуживания.

— Много таких доступов по замку?

— Сколько надо, сам все пока не нашёл, — ответил Степаныч, зачерпывая раствор.

Осведомлённость старой школы снова вышла за пределы должностной инструкции.

Степаныч зачерпнул из ведёрка раствор, обмазал кирпич по всем граням и вставил в гнездо. Прижал ладонью.

По его пальцам прошёл свет. Раствор под ними мгновенно схватился на глазах: я услышал, как он сел, тем самым сухим щелчком, который на обычной стройке ждут гораздо дольше.

— Теперь вы, Александрыч, — бригадир отступил. — Хозяйская печать сверху. Так положено.

Я приложил ладонь к тёплому ещё кирпичу и вложил немного «Укрепления». Дар ушёл в шов легко, по готовому руслу.

На мгновение потеплели все стены сразу — по всему двору. Я почувствовал это даром, ровную волну от фундамента до зубцов, словно замок сделал вдох.

Западная башня: восстановление завершено.

Целостность замка: 53%.

Уровень Хранителя повышен: 3.

— Потеплело? — спросил Степаныч, не оборачиваясь.

— Да.

— Значит, приняло, — он кивнул стене. — Хорошо пошло, без задержки. Бывает, сутки ждёшь. Магические объекты очень капризные.

Первый запрос я отправил раньше, чем додумал его до конца, — он был готов у меня давно.

Доступ второго помощника Хранителя: открыть.

Кандидат: Краев Семён Игнатьевич.

Запрос принят.

Статус присвоен.

Сообщать Семёну Игнатьевичу заранее я не стал. Будет сюрприз.

Второй запрос ушёл следом, вопросом: что ещё даёт третий уровень?

Характеристики Хранителя усилены.

Скорость восстановления сил: повышена.

На уровне 4 станет доступно: изгнание одной сущности из пределов объекта.

Вот это мне понравилось.

— Виктор Александрович? — Альбина, стоявшая рядом весь обход, тронула меня за рукав. — Вы что-то увидели?

— Да. Замок повышен до третьего уровня.

— ТРЕТЬЕГО⁈ — журнал раскрылся сам собой, и красная ручка нашлась в руке помощницы быстрее, чем она договорила. — Ой. Простите. Записываю: третий уровень, дата, время… А что он даёт? А второй помощник? А…

— По порядку. Всё расскажу. Главное: второго помощника я уже открыл.

— Семёну Игнатьевичу⁈ — Альбина прижала журнал к груди. — А он знает⁈

— Узнает. Подпишем договор, и зайдём к нему.

— Вот и отлично, — Степаныч отряхнул руки от раствора. — Значит, теперь все мы будем становиться сильнее чуть быстрее.

Он усмехнулся, подхватил ведёрко и потопал обратно к юго-западной, не дожидаясь ни благодарностей, ни вопросов.

— Странный он, — сказала Альбина ему вслед.

— Главное, что работу выполняет хорошо. Даже если что-то забывает, он всё равно возвращается.

— Это да. Это хорошее свойство. А ещё он назвал меня дочкой, — вдруг вспомнила Альбина и почему-то расцвела. — Впервые за всё время. Обычно я у него «эй, с блокнотом».

Я посмотрел на кирпич. От остальной кладки его теперь было не отличить. Вообще никак: ни шва, ни тени, ни намёка на технологическое отверстие.

Старая школа заканчивала работу так, что следов не оставалось.

— Пойдёмте, Виктор Александрович. Нас новый бригадир с договором заждался, — поторопила меня Альбина.

В главном зале Пётр Игнатьевич нас действительно ждал. Папка с договором лежала на столе, но сам бригадир стоял в стороне и смотрел вверх.

На центральную балку.

Ту самую, которую я в первые дни тянул вручную: разгрузочными стойками, накладками по расчёту, стяжкой. Работа была сделана из подручного материала и голой профессии, и следы её читались до сих пор.

Он поднял руку и тронул стяжку.

— Неплохо, — сказал Пётр Игнатьевич, не оборачиваясь. — Расчёт грамотный. И всё это — даже без магии. А чего просто не укрепили даром? У вас же «Укрепление», насколько я знаю.

— Тогда оно ещё не открылось, — честно ответил я.

Название моего дара он произнёс без запинки, как строку из справки. Справки на меня, судя по всему, у этого человека имелись, и собирал он их до приезда.

— Понятно, — он наконец повернулся к столу. — В общем, так: чтобы привести весь этот корпус в порядок, нам понадобится неделя работы. Потом, как договаривались, переходим к северной стене.

— Принято. Аванс по графику, приёмка понедельная, при срыве сроков штрафную сетку применяем обе стороны.

— Обе, — согласился Пётр Игнатьевич, и в первый раз за две недели в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее уважение. — С вами удобно, Виктор Александрович. Вы торгуетесь скучно.

— Спасибо. Это лучший комплимент в моей профессии.

Договор подписали в нужном количестве экземпляров.

— Через три дня заезжаем, — Пётр Игнатьевич убрал свой экземпляр в папку и впервые за всё знакомство протянул руку первым. — Готовьте фронт работ.

Двухнедельный торг закончился росчерком, и северная стена, двести погонных метров головной боли, обрела исполнителя.

Из зала мы вышли вместе с Альбиной, и я свернул к жилому крылу.

— Пойдём к Семёну Игнатьевичу. Спросим, начал ли он уже видеть призраков.

— Думаю, начал, — хихикнула Альбина. — Я вот начала сразу.

— Заметьте, — из стены рядом с нами выступил Конрад и приосанился, — первой она выбрала меня. Это исторический факт, прошу занести.

— Что значит — выбрала? — нахмурилась Альбина.

— Да так. Ничего.

И рыцарь скрылся в стене, оставив после себя лязг и многозначительность.

Я мысленно усмехнулся. Это может продолжаться вечно. И, судя по всему, так и будет.

— Кстати, — вспомнил я по пути. — Нотариус в этот раз тоже перенёс встречу?

— В этот раз нет. — Альбина сверилась с блокнотом. — Надеюсь, и не перенесёт. Честно говоря, он уже достал: две недели не можем с ним встретиться. То болеет, то в отъезде, то у него опись.

— И я догадываюсь почему, — раздался впереди голос смотрителя.

Дверь его комнаты была приоткрыта, и открылась она за секунду до того, как мы поравнялись: старик услышал наш разговор из-за створки и вышел навстречу.

Выглядел он иначе, чем утром. Прямее. Собраннее.

— Почему же? — спросила Альбина.

— Потому что он напрямую замешан в смерти Льва, — Краев произнёс это спокойно, как установленный факт. — Я уже об этом узнал.

Коридор качнулся у меня перед глазами. Две недели переносов встречи получили объяснение, и это меняло всё: нотариус специально тянул время.

— От кого? — спросил я.

И тут из комнаты смотрителя выплыла Клементина. Куртизанка вышла сквозь дверной косяк неспешно, с достоинством, поправляя локон. Она была совершенно свободна.

И это мне жутко не понравилось.