Глава 3

Я не спешил отвечать, хотя Альбина стояла напротив и ждала. Возражений по сути у меня не было. Кроме одного.

Как показала сегодняшняя история, замок оставался не самым безопасным местом для проживания. Если утром с лесов свалился крепкий парень под девяносто килограммов и отделался ушибами, то завтра на месте Мишки могла оказаться хрупкая девушка с блокнотом и калькулятором.

— Виктор Александрович? — Она заметила, что я медлю. Стояла напротив, руки сцеплены перед собой, и смотрела так, будто я сейчас зачитаю ей приговор.

Я решил не юлить и обозначить всё как есть.

— Ты же понимаешь, что сегодня из-за Клементины Мишка свалился с лесов. А завтра появится какой-нибудь другой неизвестный призрак и может начать изводить уже тебя. Мы пока были только в одном корпусе и одной башне. А здесь ещё огромная площадь зданий и окрестности, где тоже может быть полным-полно сюрпризов.

Услышав всё это, Альбина улыбнулась.

— Вы переживаете за меня. Я понимаю, — она качнулась с пятки на носок. — Ну, блин, это же так здорово, жить в средневековом замке с привидениями!

Она улыбнулась широко, во все тридцать два, и сейчас напоминала скорее наивную девчонку с экскурсии, нежели ту сотрудницу, которая без единой ошибки подбивала мне сметы и помогала составлять проект реконструкции. Я даже моргнул, чтобы совместить эти два образа в одном человеке.

Довод у меня, впрочем, оставался ровно один, и на него у замка имелся готовый ответ. Соседняя с моей спальня стояла под тем же контуром Викентия: дед ставил «Бастион» сразу на две комнаты, и внутрь этого периметра не проходил никто из жильцов. Включая того, кто сгноил мне дверную ручку.

— Ладно, — сказал я. — Переезжай. Но с условием: жить будешь в соседней от меня комнате. Там стоит защитный контур, такой же, как у меня. Ночью туда не войдёт ни один обитатель этого замка. И не только обитатель.

— Так я же в ней уже ночевала! — просияла Альбина. — Помните, когда мы с документами до темноты просидели и автобусы кончились? Отличная комната! И ничего плохого не произошло, я спала как убитая. Там, кстати, комод стоит и кресло, им лет по сто, не меньше. Можно я их отреставрирую? Сама, в свободное время. У меня руки чешутся с того дня.

— Реставрируй. Только по технологии, без самодеятельности: что по дереву, сначала показываешь мне.

— Конечно, покажу! — она уже загибала пальцы. — Значит, так: комод, кресло, потом занавески, потом…

— И про доплату забудь, — перебил я, пока список не дорос до капремонта. — Зарплата остаётся зарплатой, целиком. Жильё считай служебным: помощница хранителя должна жить при объекте, это в интересах объекта.

Альбина замерла с недозагнутым пальцем. Потом выдохнула, и глаза у неё заблестели подозрительно сильно.

— Спасибо, Виктор Александрович. Я… я перевезу вещи в выходные. Их немного.

— Перевози. И предупреди личный состав сама: пусть привыкают, что в доме теперь двое живых на постоянной основе.

— Трое, — поправила она. — Тихона забыли.

Из-под стола раздалось короткое одобрительное «мр».

* * *

Первое утро в новом составе началось с запаха кофе.

Чувствовали его на кухне только трое из семерых, и это никого не смущало. Альбина колдовала над туркой, я резал хлеб, Тихон дежурил у миски, а личный состав парил вокруг стола: Эльза у окна, чашка на весу, Генрих Карлович при параде у буфета, Конрад занял позицию у стены, и даже Мартин пришёл, заняв по своему обыкновению дверной проём.

Есть они не могли. Пить тоже. Запахов не чувствовали, тепла от плиты не ощущали, и всё равно собрались к завтраку все, будто по расписанию, которого никто не объявлял.

Я понимал, в чём дело. Давно за этим столом никто не ел по-настоящему, и теперь личный состав приходил смотреть. Завтрак в этом доме был не про еду.

— Больше всего на свете, — мечтательно произнесла Эльза, глядя, как Альбина сыплет сахар, — я скучаю по сладкому чаю. С четырьмя ложками. Мама говорила, что это дурной тон, а я всё равно клала четыре.

— Чай, — Конрад издал звук глубокого латного презрения. — Вода с травой. В моё время пили пиво. Тёмное, густое, его не пили даже, его ели. Ложка в нём стояла безо всякого сахара.

— Пить дурно, — отчеканил Генрих Карлович и одёрнул мундир. — В любом веке и в любом виде.

— Конечно, дурно, — покладисто согласился Мартин из дверного проёма. — Тебя ж твоя алкашка и сгубила.

Повисла пауза. Генрих Карлович побагровел бы, если бы посмертие оставило ему такую возможность, а так он лишь встопорщил бакенбарды до предела.

Альбина прыснула. Она честно пыталась удержаться, зажала рот ладонью, но смех прорвался сквозь пальцы, звонкий, во весь голос, и остановить его было уже нельзя.

— Между прочим, барышня, — Конрад развернулся к ней всем корпусом, и голос его сменился с презрительного на бархатный, насколько это возможно из-под визора, — смех у вас редкостный. В моё время за такой смех рыцари ломали копья на турнирах. Я бы сломал парочку.

Альбина перестала смеяться и захлопала глазами.

— Ой. Спасибо?

Подкат четырнадцатого века пролетел мимо цели на расстоянии вытянутого копья. Эльза закатила глаза с выражением человека, наблюдающего эту картину не первый век.

— Конрад, милый, — сказала она, — за шестьсот лет можно было обновить репертуар.

— Репертуар проверен временем!

— Вот именно.

Графиня отвернулась от рыцаря и с прежним интересом склонилась над столом.

— Альбина, милая, чашку держат за ручку тремя пальцами — мизинец свободен. Вот так, — она продемонстрировала на своей, пустой. — И блюдце поднимают вместе с чашкой, если пьёте стоя. Это азы этикета.

— Я сижу.

— Значит, блюдце остаётся на столе, а осанка нет. Спину, милая. В моё время за такую спину гувернантка лишала десерта.

— А в наше время десерт привозят на дом, — Альбина послушно выпрямилась и тут же перешла в наступление. — Называется доставка. Заказываешь в телефоне, и через час курьер везёт что хочешь: торт, пиццу, роллы.

— Что хочешь? — переспросила Эльза, и чашка в её руке замерла. — Ночью? В дождь?

— Хоть в метель.

— Мой век умер бы от зависти, — заключила графиня и посмотрела на телефон Альбины с новым уважением.

Мартин тем временем нашёл в кухне себе занятие. Садовник завис над фикусом, приехавшим вчера вместе с коробками Альбины, и изучал его с обстоятельностью врача на обходе, листок за листком.

— Залит, — вынес он вердикт. — И горшок мал. И стоит дурно — ему бы к южному окну. Отдашь мне его на лето в сад, барышня, верну другим растением.

— А вы его точно вернёте? — Альбина покосилась с подозрением хозяйки. — Обычным? Не зачарованным?

Мартин пожал плечами с видом человека, которому задали странный вопрос.

— Зачарованным он будет лучше расти.

Первое живое растение в этом доме за десятилетия нашло себе персонального врача быстрее, чем распаковались коробки его хозяйки.

Я допил кофе и оглядел кухню. Холодильник Альбины, перевезённый вчера вместе с коробками и фикусом, встал в угол так ладно, будто стоял тут всегда, и урчал в тон общему разговору.

«Отмечаю появление конкурента, — Тихон обнюхал белую дверцу ещё вечером и теперь поглядывал на неё с подозрением. — Холодная кладовая на ножках. Начальник, уточни, входит ли её содержимое в мой паёк».

— Не входит.

«Тогда пусть не урчит на моей территории так самодовольно».

— Виктор Александрович, — Альбина отставила чашку, и по её лицу пробежала тень. — Я вот что вспомнила. Ночью в соседней комнате что-то было. Ну, не в вашей соседней, с другой стороны. Звуки такие… не шаги, но и не стук. Будто кто-то вещи передвигает, медленно. Я сначала подумала — показалось, а оно потом ещё раз.

— Когда это было?

— Часа в три, наверное. Я на часы не смотрела, я одеяло на голову натянула.

— Испугалась?

— Не очень, — она подумала и уточнила честно: — Средне. Контур же есть. Я знала, что ко мне не войдёт.

Контур и правда держал. Но гость, которого контур не пускал в две комнаты, свободно ходил по остальным сорока, и ночная возня за стеной у новой жительницы мне не нравилась заранее, до всякого осмотра.

— Замок магический, — сказал я. — Тут даже Рамштайн сам играет. Но посмотреть посмотрим.

Дверь была прикрыта, как я её и оставлял. Я толкнул створку и вошёл, Альбина за мной, личный состав просочился следом сквозь стену.

На первый взгляд комната стояла нетронутой. Чехлы на местах, комод у стены, занавешенное окно цедило серый утренний свет.

Пыль на полу лежала ровно, без единого следа. Тот, кто ходил здесь ночью и двигал вещи, ног не имел, и это сужало список подозреваемых до одного пункта.

Но при тщательном осмотре вскрылись детали.

Рамка с фотографией стояла иначе. Я ставил её лицом к двери, чтобы женщина на снимке смотрела на входящего. Теперь рамка была развёрнута к окну. Картонный домик рядом не пострадал: ни вмятины, ни следа.

А потом я сделал два шага вглубь комнаты, и Система ударила красным.

Поперёк потолка во всю ширину вспыхнула алая полоса разметки, и в ту же долю секунды над головой затрещало.

Тело сработало раньше мысли. Я развернулся, сгрёб Альбину в охапку и рванул назад, к двери, снося плечом дверной косяк.

Сзади ухнуло.

Перекрытие сложилось внутрь одним куском: балки, доски, вековая засыпка — всё это рухнуло на то место, где мы стояли, подняв серую стену пыли до уцелевших стропил. Пол дрогнул. По коридору прокатился гул, где-то внизу отозвались стёкла.

Мы стояли в дверном проёме, я держал Альбину за плечи, и оба мы дышали так, будто пробежали от ворот до башни.

По коридору простучали лапы, и в проём между наших ног просунулся Тихон. Кот оглядел завал, пыль, пролом в потолке и сел.

«Докладываю, — сказал он ровно. — Потолки в этом доме падать не должны. Это моя официальная позиция, начальник, занеси куда следует. И второе, по ночной смене: гнилью тянуло. Слабо, из-за стен, часа в три. Я поднял шерсть и усилил пост у твоей двери, потому что мой пост — твоя дверь, а не весь коридор. Караул не оставляют ради шорохов, этому даже меня учить не надо».

Упрекнуть его было не в чем: кот нёс службу по уставу, который писал я сам, одной строкой про дверь. Ведомость пополнилась пунктом о расширении зоны патруля, и пункт этот, я знал заранее, обойдётся мне в третью надбавку к пайку.

— Целая? — спросил я.

— Ц-целая, — она кивнула, не отрывая глаз от завала. Заикание Мишки оказалось заразным. — Виктор Александрович, я же там… я же прямо там стояла.

— Знаю…

Пыль оседала. Сквозь неё проступала комната: груда перекрытия в центре, чехлы под слоем трухи, и комод у стены, нетронутый, с рамкой и картонным домиком, на который не упало ни щепки.

Я запросил Систему, и ответ пришёл коротким блоком.

Причина обрушения: разрушение несущих балок перекрытия.

Характер разрушения: локальный, точечный.

Рекомендация: внеплановая проверка перекрытий жилого крыла.

Проверять предстояло всё: над моей комнатой, над комнатой Альбины, над кухней. Если гость сгноил одно перекрытие, ничто не мешало ему готовить второе, и жить под непроверенными потолками я никому в этом доме больше не позволю.

Через пролом было видно пространство помещения сверху, и оттуда, с торцов рухнувших балок, на меня смотрела знакомая труха. Балки сгноили точечно, изнутри, в несущих сечениях, ровно настолько, чтобы перекрытие держало собственный вес и складывалось под первым же шагом. Работа заняла не одну ночь.

И рассчитана она была не на меня.

Моё тело гостю требовалось живым и целым — из-под плиты тела не возвращают. Ловушку ставили в комнате, куда легко привлечь нового жильца: странные звуки за стеной, любопытство, шаг, второй. Ловили того, кто войдёт следом за мной. Или вместо меня.

Рамку он развернул к окну не сентиментальности ради. Он знал, что я замечу. Знал, что пойду смотреть. Память о матери этот человек использовал как приманку, и вот это сказало мне о нём больше, чем вся гниль на всех балках.

— Ах ты ж тать подкопная! — Конрад висел над проломом и высказывался на языке осадных работ. — Подрубить перекрытие над жилой клетью! Так даже при штурмах не делали, за такое вешали на первом зубце!

— Мёртвый мёртвого убить не может, — ровно сказал подошедший на шум Мартин. Он один не смотрел на завал: садовник смотрел на меня. — Ты его не достанешь, хранитель. И он это знает. Действовать надо другими способами.

— Какими⁈ — я не заметил, как повысил голос. Точнее, заметил только по тому, как вздрогнула Альбина. — Какими способами, Мартин? Он ходит по моему дому ночами. Он гноит балки над комнатами, где спят живые люди. Сегодня утром здесь могла лежать Альбина. Какими?

Мартин выдержал мой взгляд и пожал плечами.

— Он должен сам, — сказал садовник. — Отпустить. И принять решение. Иначе никак, такова воля бытия.

— Отпустить, — повторил я тише. Злость выходила из меня толчками, как воздух из пробитой камеры. — Он ставит капканы на моих людей, а я должен ждать, пока он отпустит.

— Есть способ проще, — Конрад опустил руку на рукоять. — Засада. Он ходит к рамке, значит, придёт снова. Я накоплю на материализацию, встану за дверью, и когда эта тать подкопная явится…

— Стоп, — сказал я.

Рыцарь осёкся. Я обвёл взглядом личный состав и Альбину, и договорил ровно, взвешивая каждое слово:

— Он слышит нас. Сейчас, в эту минуту, возможно, из этой самой стены. Всё, что мы решим вслух, он узнает первым, раньше, чем мы двинемся с места. Поэтому планов здесь не обсуждаем. Никаких. Никогда.

Стало тихо.

— Хм, — Генрих Карлович хмыкнул в нос, и бакенбарды его шевельнулись. — Позвольте заметить неувязку. Если мёртвый мёртвого достать не может, то как же тогда изгонял смотритель?

Так он предложил другой план и заодно намекнул, что идея Конрада бесполезна.

— Это надо спросить у него, — садовник развёл руками.

Пауза вышла долгой. Спрашивать было не у кого.

— Кто может знать, где он? — спросил я. — Думайте. Вы жили с ним под одной крышей.

Призраки переглянулись. Конрад качнул шлемом, Генрих Карлович развёл руками с видом следователя, у которого дело без единой зацепки.

— Нотариус, — вдруг сказала Эльза.

Я повернулся к ней.

— Вайс. Альберт Оттович, — графиня держала чашку у груди, вспоминая. — Когда Лев подписывал завещание, нотариус приезжал сюда, в замок. И я видела, как они говорили со смотрителем. Долго, во дворе, вдвоём. О чём — не слышала, но расстались они как люди, знакомые не первый год.

— Смотритель говорил с нотариусом, — повторил я.

Ниточка была тонкая, но других на этом заводе не пряли. Я пошёл к себе за папкой.

Номер конторы нашёлся на угловом штампе завещания. Гудки шли долго, и взяла трубку женщина с голосом профессиональной приёмной.

— Нотариальная контора, добрый день.

— Добрый. Вернер, по наследственному делу Хорбрунга. Мне нужен Альберт Оттович. Вопрос не по документам, личный.

— Альберта Оттовича нет, — ответила трубка с отработанной ровностью. — Он уехал. Будет через неделю, не раньше.

— Связаться с ним можно?

— Нет. Он не оставил контактов.

— Это у него в порядке вещей? Уехать на неделю без связи?

Пауза на том конце вышла на полсекунды длиннее протокольной.

— У Альберта Оттовича так бывает, — сказала секретарша. — Уехал внезапно, вчера. Что-нибудь передать по возвращении?

— Передайте, что звонил Вернер. И что дело не терпит.

Я положил трубку и посидел над папкой. Альбина стояла рядом, она слушала звонок от начала до конца и теперь смотрела на меня выжидающе.

Неделя так неделя. Ждать я умел. А пока займусь другими делами.

Бригадира я нашёл у западной башни, на втором ярусе лесов.

Подниматься к нему было одно удовольствие: леса у его бригады стояли так, как я требую на своих объектах и получаю через раз. Настилы без прогиба, ограждение по всей длине, крепёж протянут. По чужим лесам сразу видно, будут ли на объекте проблемы, и по этим было видно, что не будут.

Звали его Степаныч, и был он мужик старой школы, с ладонями каменщика и негромким голосом, которого бригада слушалась лучше крика. Ходил Степаныч, чуть припадая на левую ногу, самую малость, и по лесам это было незаметно вовсе: на высоте хромота его отпускала, будто оставалась ждать внизу. И то, что он был магом, при первом знакомстве никак не вязалось у меня с ладонями каменщика, а к третьему дню вязаться перестало в обратную сторону: я уже не понимал, как без этого работали мы.

На пролом он смотрел молча, минуты полторы.

Хмурился Степаныч двумя способами. Первый, рабочий: брови сходились, между ними ложилась одна складка, и это означало подсчёт объёмов и сроков. Второй появлялся редко: складки становились две, глубокие, и взгляд уходил внутрь, за пределы сметы.

Сейчас складок было две.

— Балки под замену, все шесть, — сказал он наконец, и складки вернулись к рабочей одной. — Засыпку выгребем, настил надо новый. Ребят пришлю после обеда, к вечеру закроем. Магией срастим торцы, стянем, подопрём, будет крепче старого.

— И вторым заказом будет проверка всех перекрытий жилого крыла. Каждую балку. Люди спят под этими потолками.

— Разумно, — Степаныч кивнул, будто ждал этого заказа. — Завтра с утра и начнём, до вечера пройдём всё крыло.

— Причину видишь?

Степаныч посмотрел на меня. Складки снова стали две, глубокие, и держались так секунды три.

— Вижу, что балки гнилые, — сказал он ровно. — Изнутри. Такой гнили я в работе не встречал, а работаю я сорок лет.

И всё. Ни вопроса, ни версии.

После обеда пришли двое его ребят, и я остался посмотреть.

Смотреть было на что. Там, где обычная бригада неделю выбивала бы старые балки и заводила новые, эти работали полдня: один вёл ладонью вдоль торца, и здоровое дерево вытягивалось, наращивалось, срасталось с новым брусом без единого стыка, второй подпирал на весу целые пролёты, удерживая тонны на одном жесте. Ни лесов, ни домкратов.

Профессиональная часть меня смотрела на это с восторгом мальчишки на первой стройке, и я ей не мешал.

Эти же двое на прошлой неделе так же буднично заделали творчество прошлого на кухне, но там мне посмотреть не удалось. Война перешла в позиционную фазу коммунальных диверсий, и пока счёт по ремонтам шёл в мою пользу за явным преимуществом в живой силе.

К вечеру новый потолок стоял. Я принял работу и не нашёл, к чему придраться.

Уже выходя, я задержался на пороге пустой комнаты.

— Память о твоей матери я не трогал и не трону, — сказал я в тишину. — Она здесь и останется. А за ловушку ты ответишь.

Тишина не отозвалась. Но я знал, что он услышал.

Потом мы ужинали на кухне тем же составом, что и завтракали.

Альбина разогрела суп, Тихон получил своё и работал над миской, личный состав парил по местам, и разговор шёл мирный.

— Так что же такое сериалы? — Эльза вернулась к теме, которую держала с обеда. — Альбина, милая, вы обещали объяснить.

— Ну, это истории. С продолжением. Каждую неделю новая серия, и всегда обрывается на самом интересном, чтобы вы ждали следующую.

— Истории с продолжением, — медленно повторила графиня, и в глазах её разгорался огонь узнавания. — Генрих! Ты слышал? Это же ровно то, что мы триста лет читаем из-за твоей спины! Только листать просить никого не надо!

— Я слышал, — мрачно отозвался Генрих Карлович. — И предвижу последствия. Поэтому регламент пользования прибором будет утверждён до его прибытия. Пункт первый: очередность просмотра устанавливается по старшинству смерти. Пункт третий: громкость в ночные часы согласуется с несущим службу… Пункт седьмой: содержание о дуэлях не демонстрируется в присутствии несовершеннолетних духов…

— У нас есть несовершеннолетние духи? — тихо спросила меня Альбина.

— Понятия не имею. Но регламент у него, как видишь, готов к любому пополнению штата, — усмехнулась Эльза.

— Пункт одиннадцатый, — Генрих Карлович повысил голос, возвращая себе аудиторию, — в случае споров о выборе программы решающее слово остаётся за…

— За хранителем, — сказал я. — Пункт одиннадцатый утверждаю в этой редакции.

Полицмейстер крякнул: очевидно, в его редакции слово оставалось за другим лицом.

После ужина я со спокойной душой отправился в свою спальню. Всё-таки дела сделаны. И можно пораньше лечь спать.

Однако только стоило опустить голову на подушку с мыслью, что наконец я усну в десять, как привык по прошлой жизни, — как за дверью раздался голос Эльзы:

— Виктор. Началось! Те, о ком я говорила. Они здесь. Идёмте скорее!