Глава 5

Вместо того, чтобы идти спать, я постоял у заложенного прохода, послушал тишину за камнем и вернулся во двор. В кладовой у меня лежал лом, пара зубил и молоток-кирочка.

Альбина догнала меня у прожекторов.

— Вы серьёзно? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Днём у нас бригада повсюду шастает, и для них будет крайне странно, что я решил вскрыть стену. А этот… кто бы там ни был, активен в основном по ночам. Разбираться с ним логично в его рабочие часы.

Помощница посмотрела на меня, на лом, снова на меня. Потом молча взялась за треногу ближайшего прожектора. Спорить она умела, только зрелище пересилило. Она тоже хотела разгадать эту загадку и заочно не боялась того, кого встретит.

Прожекторы мы перенесли вдвоём, за две ходки. Я выставил их напротив кладки, развёл на полтора метра, чтобы свет ложился без глубокой тени. Прошлых удлинителей хватило, мы просто перенесли их на другое место.

Пока мы возились, за камнем опять прыснуло. Наш зритель устроился в первом ряду и ждал представления.

Я щёлкнул тумблером.

Свет ударил в стену, выбелил каждый шов, и смех оборвался на середине.

— Он знает, что мы идём, — прошептала Альбина.

— Конечно, знает. Он слышал, что мы к нему подступаем, а теперь ещё и свет видит. Сомневаюсь, что там сидит дурак. Такие, как мне кажется, призраками не становятся.

Я подошёл к кладке вплотную и провёл ладонью по камню. Холодный, шершавый. Раствор под ногтем крошился и сыпался.

Вопрос, который грыз меня с самого двора, я произнёс вслух. Нарочито громко, чтобы сидящий за кладкой услышал.

— Вот чего я не понимаю. Эльза гуляет где хочет. Конрад патрулирует стены. Мартин хоть и предпочитает сидеть в сарае, но может перемещаться где захочет. А этот годами торчит в кладке безвылазно. Что у него там, зимний сад?

— Может, ему уютно? — предположила Альбина без особой уверенности.

— Уютно, — хмыкнул я. — Если бы я умер и остался призраком, мне бы крайне не хотелось вечность проводить в кирпичной кладке. Тесно, темно. За такую жилплощадь я бы не держался.

Значит, держало его что-то другое. И выяснить это можно было единственным способом.

Я надел строительные перчатки и взял лом.

— Блин, Виктор Александрович, — Альбина переступила с ноги на ногу. — Может, магов позовём? Работа ведь сложная.

— Сами справимся. Кладка трухлявая, раствор крошится, армирования нет. Здесь не маг нужен, а аккуратный мужик с ломом. К тому же я бы предпочёл, чтобы они и дальше не задавали лишних вопросов.

Про себя я прикинул ещё один вариант. Труху в растворе мог оставить прошлый, с его подарками я уже был знаком. Я присмотрелся к швам и вариант отбросил. Гниль прошлого шла сухими вертикальными полосами и пахла погребом, а здесь запаха не было, и раствор рассыпался равномерно по всей плоскости. Обычное время и плохая известь, ничего личного.

Первый кирпич я вынимал минут пять. Поддел ломом верхний шов, качнул, послушал, где хрустит, и повёл на себя. Кирпич вышел с неохотой, потянув за собой серую пыль.

Дальше пошло легче. Я разбирал проём сверху вниз, целые кирпичи откладывал в одну кучу, половняк в другую. Привычка. Целый кирпич в хозяйстве лишним не бывает, а этому, судя по клеймам, лет было прилично. Такой можно заново использовать для реконструкции.

Альбина держала фонарь и подсвечивала мне шов. Стояла она чуть сбоку, за плечом, и внутрь старалась не заглядывать. А за камнем всё это время висела тишина.

Минут через сорок в стене темнел проём по грудь высотой. Я вынул ещё ряд, отступил на шаг и стянул перчатки.

— Свети.

И луч фонаря нырнул внутрь.

За кладкой открылась ниша. Просторная, глубиной метра полтора, человек поместился бы без проблем, даже рослый. Стенки ровные, такие оставляют при большом ремонте под разгрузку или под леса.

Однако на полу ниши лежали кости.

Истлевшие до бурого цвета, осевшие грудой у дальней стенки. Рядом темнел ссохшийся ком, в котором угадывались остатки одежды и что-то вроде подошвы.

Альбина за моей спиной шумно выдохнула. Фонарь при этом даже не дрогнул. Держалась она молодцом.

— Похоже, здесь кого-то похоронили, — сказал я и хмыкнул.

Слово было неточное, и я это понимал. Хоронят в земле. Здесь человека замуровали.

Объект: останки, человеческие.

Давность: 168 лет.

Принадлежность: не установлена.

Интересно выходит.

— Что нам с этим делать? — спросила Альбина.

— Сперва узнаем, как он погиб. И кто он. А там решим.

Дальше требовался свидетель. Самый старший из имеющихся.

Я потянулся к Системе и дал адресный вызов.

Конрад вышел из стены слева от проёма — не прошло и секунды. Он повернулся к разобранной кладке. И замер.

— Только не говори, что это ты сам его убил, — сказал я.

— Да как же⁈ Этот идиот сам… — рыцарь осёкся на полуслове.

Уклончивость я распознаю на слух, профессия обязывает. Подрядчик, который начинает фразу бодро и глотает конец, всегда знает больше, чем говорит.

— Что «сам»? — Альбина шагнула вперёд и подняла фонарь выше. — Ты знаешь, кто это? Рассказывай!

— Женщинам вообще не стоит о таком слышать, — отрезал Конрад.

— У нас уже давным-давно равноправие!

— В этом замке нет равноправия, барышня.

— Есть!

Из стены справа выплыла Эльза. Чашка при ней, как всегда. Видимо, её притянул разговор о равноправии, потому что вступила она в него не менее бойко:

— Есть, есть. И причём уже давно. С тех самых пор, как мне об этом рассказали. Хех.

Альбина показала графине большой палец. Эльза изучила жест с интересом, перехватила чашку левой рукой и повторила его правой, с достоинством, доступным только титулованным особам.

Конрад издал под забралом глухой звук и спорить с дамами не стал. Как минимум числом они его побеждали. За столетия он прекрасно выучил последствия таких споров.

Я отметил услышанное отдельной строкой. Графиня восемнадцатого века оперировала словом «равноправие» свободнее иного профсоюза. Мёртвые продолжали слушать и меняться. Сознание призрака не заканчивалось в день смерти, оно работало дальше, просто без тела.

Для хранителя такое знание тянуло на золотую жилу. Персонал, который способен учиться, ценится на любом объекте, а у меня этого персонала было мама не горюй.

— Здесь лежит человек, — сказал я. — Сто шестьдесят восемь лет со дня смерти. Я хочу знать, кто он и что случилось. Конрад, ты старший, и ты отвечаешь за охрану территории. Так что слушаю.

Рыцарь молчал. Пальцы его легли на кромку наплечника и сжались.

— Шла война, — произнёс он наконец. — Большая. Из тех, что выгребают дворы подчистую.

— Кто сказал «война»⁈

Генрих Карлович вышел из стены грудью вперёд, бакенбарды торчком, подбородок кверху. На нишу он при этом даже не взглянул.

— Как понимаю, вы на ней были? — спросил я.

— Конечно был. И, смею заметить, вернулся живым, — полицмейстер одёрнул мундир. — Но про эти кости ничего не знаю. Он умер, когда меня тут не было.

— Продолжай, — кивнул я Конраду.

— Его звали Ефим. — Рыцарь смотрел в нишу. — Сын кухарки. Мать работала при кухне у тогдашних хозяев, а он вырос здесь, при дворе. Тихий. В шумные игры не лез, зато слышал всё и всех.

— И что с ним случилось?

— Война случилась, мастер. — Забрало качнулось. — Ты знаешь, кого в магическую войну ставят первыми?

— Догадываюсь.

— Людей без дара. Их много, их не жалко, и учить их не надо. Одарённый стоит годы подготовки, а человека с копьём или современным оружием можно подготовить за две недели. Об этом не принято говорить вслух. Но считать умеют все.

Альбина кивнула.

— Везде тогда ездили комиссии, — продолжал Конрад. — Собирали мужчин. Добрались и сюда. В замке тогда шёл большой ремонт, восточное крыло стояло в лесах, каменщики работали в три смены. Ефим услышал во дворе чужие голоса и понял, зачем приехали.

— И спрятался, — сказал я.

— В эту нишу. Он забрался внутрь и завалил лаз досками изнутри — так, чтобы его видно не было. Никому не сказал ни слова. Он умел быть незаметным, я говорил, несмотря на свои габариты.

— А каменщики заложили проём за это время.

— В тот же день. Работали быстро, хозяева торопили к холодам.

Я посмотрел на срез кладки, который сам только что разобрал. Шов был жирный, положенный в спешке. Полтора века назад кто-то гнал план к холодам, и от этой спешки в стене остался человек.

— Он рассчитывал выбраться, — сказал Конрад. — Думал, раствор сырой, за ночь не встанет, надавит плечом и выйдет. Он был парень крупный, сила имелась.

— Раствор встал, — догадался я.

— Намертво.

Я мысленно прошёлся по цифрам. Известковый раствор набирает крепость неделями, и в обычном месте парень выдавил бы свежую кладку локтем. Такое быстрое схватывание означало либо сквозняк в пустотах, либо магию. Про фон этого замка я знал достаточно, чтобы второй вариант поставить первым.

— А габариты сыграли против него, — закончил Конрад. — В плечах он был шире лаза, который себе оставил. Развернуться в нише и бить ногами он тоже не смог.

— А мать? — спросила Альбина совсем тихо.

— Искала. Всю осень ходила по дворам, расспрашивала. — Конрад помолчал. — В замке решили, что парень сбежал от комиссии в город, ей так и передали. Она поверила, потому что иначе было никак. После войны уехала к сестре, и больше её здесь не видели.

Альбина отвернулась и какое-то время очень внимательно изучала кладку.

— Глупая смерть, — сказала она наконец.

— Нелепая, — поправил рыцарь. — Глупых смертей я повидал достаточно, барышня. Эта была именно нелепая. Разница есть.

Я задал вопрос, который висел у меня на языке с середины рассказа.

— Вы знали. Все вы. Почему за полтора века никто не сказал ни одному хозяину? Стену вскрыли бы за вечер, вы это видели сегодня сами.

Конрад ответил после паузы.

— Он просил молчать. Когда всё случилось и он поднялся уже с той стороны, он взял с нас слово. Слово было дано, мастер. Моё в том числе.

— Мы его слышали, — добавил рыцарь тише. — Оттуда. Два дня. Разобрать кладку никто из нас не может, руки мёртвых не для камня. Живых в том крыле не было, ремонт как раз закончили.

Я сосчитал до десяти.

Помогло не сразу, и я досчитал до пятнадцати. Потом вернул себя к работе: кости в нише, персонал в сборе. Задача передо мной стояла конкретная, а с прошлым я разберусь по мере поступления.

— А ведь я его помню! — Генрих Карлович вскинул палец, и бакенбарды его встопорщились. — Точно, помню! Был у этого мальчика явный талант передразнивать птиц. Иволгу давал так, что садовые пересвистывались с ним по часу.

— И не только птиц, — заметила Эльза. — Людей тоже, я сама слышала. Однажды он ответил садовнику голосом экономки, и бедняга неделю обходил её десятой дорогой.

— Подождите. — Я поднял руку. — Пока что я от него слышал только смех.

— Я тоже, — сказала Альбина.

Она подошла к проёму, наклонилась и заглянула внутрь.

— Ефим? — позвала она. — Может быть, ты выйдешь?

Ниша молчала. Пыль оседала в луче прожектора, и больше не происходило ничего.

Альбина подождала, выпрямилась и посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда порядок такой. Сначала мы его похороним. По-человечески, в земле, а не в стене. Остальное потом.

Вторую причину я вслух не называл. Столетние останки на объекте означали протокол Магбеза и печати на воротах на недели две. Расследование смерти вековой давности требовалось мне сейчас в последнюю очередь, а Дрозду только дай повод пройтись по замку ещё раз.

— Позвольте мне, — Генрих Карлович вплыл в нишу целиком и пошёл вдоль стен на манер описи. — Раз уж хороним, то хороним полностью. Фаланга, левее вашей руки, под крошкой. Ещё одна у стенки. И пуговицу — она ему тоже принадлежала — кладите к остальному.

Дотошность полицмейстера впервые за ночь работала на общее дело. Он проверил нишу трижды и вынес заключение: чисто.

Я принёс из хозяйственного крыла дощатый ящик и чистую ветошь. Мы с Альбиной переложили останки по одному, без спешки. Работали молча. Помощница закусила губу и ни разу не отвернулась.

Ящик я закрыл крышкой и поднял на руки. Весил он до обидного мало.

Крупный был парень, широкий в плечах. От всей этой ширины за сто лет осталось меньше, чем от мешка извести.

Сад начинался за южной стеной и таковым назывался только по старой памяти.

Яблони стояли чёрные, в сухих ветках по самую макушку. Крапива держала оборону по пояс. Дорожки угадывались только по бордюрному камню, который кое-где ещё выглядывал из дёрна. Живой здесь выглядела одна липа, старая, в три обхвата, с кроной на полнеба.

Прожектор со двора сюда не доставал, и Альбина шла впереди с фонарём.

— Нам бы нанять мага по растениям, — сказала она, отводя крапиву носком ботинка. — Чтобы тут всё в порядок привести. Есть же специализация, я читала.

— Займёшься этим завтра. Сегодня отдаём почести.

Место я выбрал под липой, с южной стороны, где корни расходились широко и земля между ними лежала ровная. Лопату я принёс вместе с ящиком.

Копал сам. Альбина предлагала сменить, я мотнул головой. Работа была из тех, которые не делят.

Земля шла тяжело, с корешками. Я вывел яму в полный штык глубиной, подровнял стенки и оглянулся.

У соседней яблони проявился Мартин. Он поднялся из земли без звука, встал у края и больше не двигался. Хотя на погребение его никто не звал.

Я кивнул ему. Палач кивнул в ответ.

Обитатель, который веками обходил стороной всё официальное и любую перекличку, сам явился проводить мальчишку с кухни. Про Ефима это говорило больше любых рассказов.

Эльза, Конрад и Генрих Карлович встали полукругом с другой стороны ямы. Альбина держала фонарь у меня над плечом, лучом вниз.

Я опустил ящик, взялся за лопату и остановился.

Хоронить мне доводилось, а вот проводить кого-то главным по этой земле выпало впервые. Порядка я не знал и спросил прямо:

— Есть какие-то правила? Слова?

— Есть старый порядок, — Генрих Карлович сложил руки за спиной. — Его держались здесь до всяких новых мод, я застал. Умершего на чужой земле провожает хозяин этой земли — словом и силой. Хозяин кладёт ладонь на землю и отдаёт ей каплю своего дара, любую, какая есть. Земля запоминает, и умерший перестаёт числиться на ней чужим. Это называлось благословением хозяина.

— Я видела такое однажды, — сказала Эльза негромко. — Очень давно. Это правильный порядок, Виктор.

Дар у меня имелся, и к случаю он подходил.

Я засыпал яму, сформировал невысокий холмик, снял перчатку и положил ладонь на свежую землю.

Знакомое усилие нашлось сразу, то самое, которым я держал каналы и вытягивал штукатурку. Я направил его вниз, в грунт, сколько было. «Укрепление» ушло из ладони толчком.

Земля под пальцами осела и уплотнилась. Холмик перестал быть рыхлым за один вдох, схватился плотно, по-хозяйски.

Формулу мне никто не подсказывал, и я собрал её из того, чем пользуюсь каждый день.

— Лежи спокойно, Ефим, — сказал я. — Это твоя земля. Хозяин подтверждает.

Земля дрогнула.

Один толчок прошёл от сада до стен. Кладка отозвалась низким гулом, прошедшим по периметру, — и стихла. В день своего пробуждения замок тряхнуло сильнее, но и этого хватило: Альбина ухватилась за мой рукав, а с липы посыпалась сухая листва.

Останки обитателя приняты объектом «Хорбрунг».

Запись внесена в историю объекта.

Статус сущности «Ефим»:

обновляется…

— Замок принял останки, — сказал я. — Теперь Ефим часть его истории.

Многоточие в системной строке я отметил про себя. Список вопросов к Системе у меня и без того рос быстрее сметы, и строка «обновляется» встала в него отдельным пунктом.

Мартин наклонился над холмиком, не касаясь его.

— Весной здесь будет шиповник, — произнёс он. Голос у палача был ржавый, нечастый в работе. — Я прослежу.

И ушёл в землю тем же путём, каким пришёл.

Мы тем временем вернулись к нише, где по-прежнему горели прожекторы, и куча кирпича лежала, где лежала.

Но теперь в нише висел призрак.

Пухлый светловолосый парень лет двадцати пяти. Смеха не было. Плечи опущены, он смотрел в разобранный проём.

— Спасибо вам, — сказал он. Голос оказался молодой, без всякой потусторонней глубины. — Столько лет моя тайна хранилась здесь. А сегодня вы меня похоронили. Я уже и не надеялся на такое счастье.

Мы подошли ближе. Альбина светилась так, что фонарь ей был без надобности: перед ней был новый живой призрак, который разговаривал с ними!

— Почему ты не вышел раньше? — спросил я. Мне действительно было непонятно. — Не попросил помощи? Любой хозяин, если бы узнал о тебе, точно так же вскрыл бы стену и похоронил тебя.

Ефим повёл плечом и уставился на собственные ноги.

— Мне было стыдно, — выдавил он. — За такую дурацкую, нелепую смерть. Спрятался, забаррикадировался, думал, раствор мягкий, надавлю и выйду. А он…

Призрак развёл руками и замолк. Если бы мёртвые умели краснеть, этот сейчас стоял бы пунцовым. Вихры его засветились ярче, пальцы мяли край рубахи.

— Полтора века из-за этого молчать, — сказала Альбина с укоризной. — Ну вы даёте.

— Стыдно ему, — прогудел Конрад. — Слушай сюда, юноша, раз такое дело. За неделю до турнира в честь приезда комтура я шёл через скотный двор. В полном доспехе, при параде, решил срезать путь. Посреди двора я поскользнулся на свином навозе и лёг лицом в лужу.

Альбина издала сдавленный звук и зажала рот ладонью.

— Подняться в доспехе самостоятельно я не смог, — продолжал рыцарь с каменным достоинством. — Меня поднимали трое слуг и конюх. Всё это время у ограды стояла дама, ради которой я собирался выиграть тот турнир. Она вежливо смотрела в сторону. Но я заметил, что плечи у неё тряслись.

— И что было дальше? — Ефим подался вперёд, вихры качнулись.

— Турнир я выиграл. А прозвище держалось за мной дольше титула.

— Какое прозвище?

— Этого, юноша, ты не узнаешь даже под пыткой. И у Мартина спрашивать бесполезно, он тоже давал слово.

— Правда? — Ефим смотрел на рыцаря во все глаза, и уголки рта у него поползли вверх.

— Рыцарская.

— Стыдиться нечего, — подвёл я итог. — В человеческой жизни случается всякое. Я, например, вообще из другого мира.

Стало тихо.

Конрад повернул шлем в мою сторону. Эльза приподняла бровь и опустила чашку на уровень пояса. Генрих Карлович кашлянул в кулак и принялся разглядывать прожектор с большим служебным интересом.

Зато Альбина прыснула первой, а за ней в голос рассмеялся Ефим.

— Хорошая шутка! — Он хлопнул себя по коленям. — Я так и знал, что вы с юмором! Я же слушал вас через стену все эти недели!

Альбина вытерла глаза тыльной стороной ладони. Я знал, что она не поверит — уже успел узнать ее достаточно хорошо. По крайней мере, не сейчас.

— А ваша засада. С прожекторами, с рёвом изо рва. Я чуть кладку изнутри не обрушил, честное слово. Лучший вечер за последние лет тридцать! — продолжал Ефим.

— А до этого что было лучшим? — не удержалась Альбина.

— То, как Генрих Карлович три ночи ловил в библиотеке мышь. Вслух и с протоколом, — ответила Эльза вместо Ефима, и все снова засмеялись.

— Это была служебная необходимость, — отозвался полицмейстер, глядя мимо всех.

Смех у Ефима был тот самый, из-за кладки, с прысканьем. Только теперь он звучал снаружи, и ради этого стоило помахать ломом.

— А теперь объясни, — сказал я. — Почему ты всё время смеёшься? Что там смешного, в кладке?

Ефим замялся. Потом полез за пазуху и вытащил книжицу.

Потрёпанную, разбухшую от перелистываний. На обложке жизнерадостными буквами значилось: «1000 анекдотов», и ниже, мельче: «1998».

— Когда никого поблизости нет, я читаю, — признался он и погладил обложку ладонью. — Взаимодействовать с предметами я могу, только в границах своей кладки, дальше руки не слушаются. А там у меня ничего нет. Была одна щель наружу, у самого верха. И в неё однажды уронили вот это. Кто-то из студентов, которые тут вечно копают. Ну или, может, они выкинуть так хотели. Я, в общем, подобрал. Больше у меня нет ничего.

— Так вот куда он пропал! — Генрих Карлович всплеснул руками, и фигура его уплотнилась от возмущения. — В описи библиотеки за девяносто девятый год этот сборник числится утерянным! Я двадцать семь лет считал это возмутительной халатностью смотрителей!

— В вашей библиотеке был сборник анекдотов? — уточнил я.

— В моей библиотеке было всё, — отрезал полицмейстер. — Вернее, есть. За вычетом одной позиции, и позиция нашлась.

— Видимо, это произошло тогда, когда вандалы дошли до библиотеки. Помню, они схватили именно то, что читали мы, а потом Генриху удалось их прогнать. Да так, что больше они туда не совались, — сказала Эльза, а полицмейстер аж выпрямился.

Тем, что отстоял свои книги, он гордился. А коллекция там была и правда хорошая. Я сам, бывает, вечерами почитываю, если есть свободное от ремонта время.

— Хотите, прочитаю любимый? — Ефим уже листал страницы, и пальцы его дрожали от предвкушения. — Страница двести четыре, я помню наизусть, но по книжке правильнее.

Дожидаться ответа он не стал.

— Турист спрашивает смотрителя в старом английском замке: «Скажите, а это правда, что здесь водятся привидения?» — начал Ефим, голос прозвучал тонко, дрожаще, с идеальной интонацией перепуганного горожанина. — «Да что вы, сэр, ну какие привидения!» — а это уже был другой голос, густой, скрипучий бас, убедительный до последней буквы. — «Я здесь работаю уже триста лет, и ни разу ни одного не видел!»

Альбина расхохоталась в голос, согнувшись и придерживая фонарь. Я сдержался, но с усилием.

— Недурно, — признал Генрих Карлович. — Подача поставлена. Голоса, я отмечу, весьма достоверны.

— Это я ещё не разогрелся, — скромно сказал Ефим. — Страница триста один тоже хороша. Про тёщу и привидение. Там нужно три голоса, я отрабатывал её лет пять…

— В библиотеке, — остановил его Генрих Карлович и поднял ладонь. — Всё по порядку, молодой человек. Фонд читают в читальном зале, вслух и с выражением. Такова традиция.

— С каких пор? — уточнила Эльза.

— С сегодняшней ночи. Я хочу, чтобы все обитатели услышали этот сборник.

Альбина покосилась на меня, напоминая про телевизор. Я пожал плечами — им и так неплохо.

Полицмейстер расправил мундир, выплыл на полкорпуса вперёд и заложил руки за спину. По всему выходило, что решение он уже принял и теперь оформлял его в надлежащем виде.

— Молодой человек. Не желаете ли присоединиться к нашей компании? У нас в библиотеке решительно веселее, чем вечность перечитывать одни и те же шутки. Вы их, полагаю, до дыр зачитали.

Ефим прижал книжку к груди и помедлил, примеряя приглашение на себя.

— У нас по вечерам чтения, — сообщила Эльза. — И общество, смею заверить, приличное. Почти всё.

— Рамштайн дважды в день, — добавил Конрад. — По праздникам трижды.

— Это плюс или минус? — шёпотом спросил Ефим.

— Неизбежность, — ответила графиня.

— Песни, между прочим, достойные, — заметил Конрад. — Про огонь и про волю. Переводить не берусь, теряется мощь.

— Вот и не переводи, — попросила Эльза. — Мощи нам хватает.

Ефим засмеялся и оборвал себя на середине. При жизни, судя по всему, в компании его звали нечасто, и он растерялся от самого факта приглашения.

Потом выпрямился, одёрнул рубаху и произнёс:

— Почту за честь, господа.

Произнёс он это голосом Генриха Карловича, точным до бакенбардов: то же носовое «о», та же чиновная растяжка на последнем слоге.

Альбина вздрогнула и завертела головой.

— Мне не послышалось? — спросила она.

— Нет, — ответил Ефим её собственным голосом.

Секунду во дворе стояла тишина. Потом Альбина засмеялась и потребовала так больше не делать и немедленно сделать ещё раз.

— Талант, — вынес вердикт полицмейстер. — Прошу за мной, молодой человек. Библиотека в главном корпусе, по дороге изложу правила пользования фондом.

Ефим просиял, сунул книжку за пазуху, словно не понимая, что через метр она выпадет, и оттолкнулся от своей стены.

Шагнул из ниши наружу.

И встал.

Воздух перед ним пошёл рябью. Ефима качнуло и отнесло назад, на ладонь, ровно до границы разобранного проёма.

Он попробовал снова, медленнее, вытянув перед собой руки.

Рябь толкнула его и откатила снова.

Двор молчал. Альбина перестала смеяться.

Я запросил Систему.

Сущность: Ефим. Класс: обитатель.

Перемещение: ограничено.

Источник ограничения: не определён.

Система замка не знала, что творится в собственной стене. Такой ответ я получал второй раз в жизни, и первый раз был у дверей западной башни.

— Очень странно, — Генрих Карлович нахмурился, и бакенбарды его опустились. — Словно сам замок не хочет вас выпускать.

— Тем более странно, — Эльза подплыла ближе и всмотрелась в рябь над проёмом. — Учитывая, что кости мы уже похоронили.

— Может быть, он и правда прирос к кладке? — Конрад коротко рассмеялся.

На рыцаря молча посмотрели все, включая Альбину. Смех под забралом увял. Конрад развернулся и с преувеличенным вниманием занялся изучением прожектора.

Ефим отплыл назад, вглубь ниши. Опустился к самому полу, руки легли на колени. Он достал книжку, раскрыл и тут же прижал к груди обеими руками.

Плечи его сползли вниз. Пять минут назад этот парень собирался впервые за полтора века в гости. Сейчас он держался за сборник анекдотов девяносто восьмого года, и держался за него всерьёз, потому что больше держаться было не за что.

— Так, — сказал я. — Отставить грусть. На меня смотри.

Ефим поднял глаза.

— Эта стена простояла сто шестьдесят восемь лет, и мы разобрали её за вечер. С невидимой разберёмся тоже. Есть человек, который в призраках и контурах понимает больше, чем все мы вместе взятые. Скоро он будет в этом замке. Осталось немного потерпеть.