Глава 8

Через день после звонка нотариуса мы с Альбиной выехали из замка в сторону области.

Адрес продиктовал Вайс. Полностью, до номера корпуса, и вдобавок посоветовал уложиться в определённые часы. Что за место стоит за этим адресом, он тоже сообщил. Тут нотариус не соврал: информация мне действительно не понравилась.

Призракам о цели поездки я говорить не стал. Незачем, пока у меня нет результата. Им ушла версия про кадровые дела, и формально это даже было правдой.

По пути я то и дело сверялся с навигатором. Дорога была незнакомой, через промзону и дальше, за город, а навигатор был точь-в-точь знакомый по прошлому миру: тот же женский голос, те же «через триста метров поверните направо». Меня от этой обыденности каждый раз слегка вело. Замок с призраками, воскрешённые фамильяры, а маршрут строит всё та же тётенька из динамика.

Альбина болтала почти без остановки, и я ей не мешал. Её болтовня разгружала голову лучше радио.

— Вчера, кстати, отсобеседовала всех троих, — она листала блокнот на коленях. — Двое не подошли. У них в бригадах всего по одному одарённому, остальные обычные работяги.

— А почему это критично? У Степаныча тоже не все с даром.

— У Степаныча костяк с даром, а обычные — на подхвате. Это другая пропорция, — Альбина подняла палец. — Смотрите. Наш фон для человека без дара тяжёлый: день отработал, день отлёживается. И половина операций у нас магическая: зачарованные растворы, работа возле контуров. Обычный работник там просто стоит и подаёт. Зачем нам те, кто стоит, если можно нанять одарённых, которым у нас ещё и хорошо?

— А дар у обычных на нашем фоне не проснётся? Ты же однокурсницам рассказывала.

— Проснуться может, — согласилась она. — Только для этого надо годами в замке находиться. И то не факт.

Я мысленно поставил помощнице плюс: норматив «минимум половина бригады с даром» она вывела сама и обосновала.

— Так, если рабочим надо отлеживаться, то почему с тобой это не работает? — это в рассказе не сходилось.

— У меня есть искра. Это когда дар спит, либо слишком слаб для магии. Но сам источник есть с рождения, хоть и… атрофированный. Таких, как я, называют пустышками, — она вздохнула. — Потому что магами мы не становимся. Но зато высокий фон проще воспринимать.

— Понял, — я видел, как тяжело Альбине об этом говорить, а потому вернулся к тому, с чего начали: — А что третий кандидат?

— Вот третий интересный! — Блокнот раскрылся на заложенной странице. — Бригада целиком из выпускников. Только-только из академии, все с даром, все голодные до работы.

— Долго делать будут, — хмыкнул я.

— Не факт, что дольше! У выпускников море энтузиазма. Они хотят собрать портфолио, каждый объект фотографируют, оформляют, выкладывают. Думаю отдать им часть работ. И договорились мы о минимальной оплате: им важнее подрастить дар на нашем фоне после учёбы.

— А бригадир у них кто? Тоже вчерашний студент?

— Староста выпуска. Пришёл на собеседование с папкой эскизов и сметой на пробный участок. Смету, между прочим, посчитал грамотно, я проверяла.

— Смету посчитал, уже неплохо. Одно условие сразу впиши в договор: любая съёмка на объекте только по согласованию. Список запретных зон я выдам.

— Из-за… наших? — Альбина понизила голос, хотя в машине нас было двое.

— Ага. Портфолио пусть собирают, а вот некоторых особо активных жильцов в кадре мне не надо.

— Записала. Пункт восемь, съёмка по согласованию, чтобы никто материальный в кадр не попал.

— Нематериальные тоже могут ненадолго проявляться. Тогда на фото отображаются пятном, но чем больше энергии вложили — тем четче они проявляются. Я пробовал снимать. Кстати, рвутся эти выпускники почти бесплатно. Звучит как подвох.

— Был бы подвох, если бы не выгода, — Альбина мотнула головой. — Виктор Александрович, ваш магический замок единственный такой сохранившийся на всю европейскую часть. С другими странами сами знаете, какие у нас сейчас отношения.

Я кивнул. Какие у нас отношения с другими странами, я не знал, но по её интонации понимал главное: не очень.

— Есть ещё два объекта с приличным фоном, — продолжала она. — Только там фон раза в два меньше. Если не в три. И оба на начальном этапе: там до сих пор комиссии ходят и бумаги согласовывают, всё делается за счёт государства. Пока они согласуют, наши выпускники уже уровень поднимут. А у нас фон то и дело растёт!

— Откуда данные? Про два объекта.

— Отраслевой справочник, я подписана. И форум реставраторов читаю, там всё обсуждают. Нас там, между прочим, тоже обсуждают.

— И что пишут?

— Половина пишет, что вы сумасшедший. Вторая половина спрашивает, как к вам устроиться. Здоровый рынок.

— Это я заметил по вытянутому лицу Дрозда, когда он вчера приходил, — усмехнулся я.

— Да! Я помню! — Альбина фыркнула. — Сел посреди двора на коврик и стал напитываться. Полчаса сидел! И ему хорошо: через год он так не один уровень поднимет.

— Пускай сидит. Стройке не мешает.

— Может, внести его в опись? — деловито предложила она. — Графа «периодические явления». Инспектор Дрозд, появляется по графику, безвреден, подкармливается фоном.

— Не вноси. Узнает — обидится. А обиженный инспектор — это уже явление вредное.

— Жалко. У меня и формулировка была готовая: «прикормлен, опасности не представляет».

— Вот эту формулировку забудь особенно крепко, — от смешка я всё равно не удержался.

Решение по выпускникам я принял ещё до поворота на промзону.

— Берём. Определи их к северо-западной башне.

— Так там же работы совсем немного! — Альбина даже развернулась ко мне. — Она лучше других сохранилась!

— Отлично. Вот и покажут, на что способны. Справятся — дам следующую.

Новичков проверяют на малом объёме. Правило старше меня, и менять его я не собирался ни в одном из миров.

— Что там по северо-западной, кстати? Освежи.

— Кровля местами, расшивка швов, водоотвод. Перекрытия целы, Степаныч смотрел. Он сказал: «неделя работы, если руки растут откуда надо».

— Вот заодно и узнаем, откуда у выпускников растут руки.

— Записала. — Карандаш пробежал по странице. — Ой, и про встречу с нотариусом не забудьте, конец недели, у него в конторе. Я в календарь внесла, напомню за день.

— Не забуду. К Вайсу у меня вопросов накопилось на отдельный блокнот.

— И на завтра у меня ещё три собеседования. Может, четыре, как получится. Я хочу нанять очень опытных. Под северную стену.

— Северная стена это серьёзный объём. Двести метров погонных, высота местами за восемь. Одних лесов на неделю монтажа.

— Поэтому и опытных! — Альбина закивала. — Если договорюсь с теми, с кем хочу, её за месяц восстановят.

Я хмыкнул. Прикинул объёмы, сроки, пересчитал.

— Такими темпами весь замок к концу года восстановим. Что особенного в этой бригаде? Почему так быстро?

Пока я не верил, что такое в принципе возможно. Но, учитывая где я оказался после смерти, лучше уточнить.

— Сама пока не знаю, — честно призналась Альбина. — Но они строят императорские дворцы. И сейчас, судя по всему, свободны.

Дворцовая артель, внезапно свободная и доступная провинциальному замку. Вопрос «почему свободны» я записал в голове отдельной строкой и решил задать его лично, на собеседовании.

— Через двести метров поверните налево, — сообщила тётенька из навигатора.

— И последнее, чуть не забыла! — Альбина щёлкнула ручкой. — Выпускникам нужно жильё на время работ. Их восемь человек. Я подумала про восточное крыло, первый этаж, там после ремонта три комнаты пустуют.

— Согласовано. Только проведи инструктаж по зонам. Полный, под подпись.

— С формулировками как для той бригады? «Отдельные помещения на реставрации, вход опасен для жизни»?

— С ними. Формулировка рабочая, ни разу не подводила.

Разговор кончился сам, и Альбина переключилась на поиск стройматериалов в приложении магазина. Судя по тому, сколько она там тыкала, набрала она на целую фуру, не меньше.

Вскоре моя машина остановилась перед шлагбаумом дежурного поста.

Над постом висела вывеска. «Областная психиатрическая больница № 12», сообщала она казённым шрифтом, и ниже, мельче: «Посещение по установленным часам».

Вот сюда нотариус нас и отправил. Бывший смотритель замка Хорбрунг, Краев Семён Игнатьевич, четвёртый месяц числился здесь пациентом. Диагноз Вайс назвать не смог — сам не навещал его, и всю дорогу я гадал, что скрывается за этой тайной.

Охранник в будке отложил кроссворд, выслушал нас, записал номер и поднял стрелу.

— Родственники?

— Коллеги с прошлой работы.

— Надо же, — он записал номер машины в журнал. — К Игнатьичу коллеги. Проезжайте.

По тому, с каким удивлением это было сказано, я сделал первую пометку: посетителями старик избалован не был.

Парковка нашлась у главного корпуса. Мы вышли.

Больница была старая, в три этажа. Жёлтая штукатурка держалась из последних сил, по фасаду шла косая трещина от карниза до второго этажа, и водосток висел на одной скобе. Руки у меня зачесались привычно, по-рабочему, и я их одёрнул: не мой объект.

За корпусом тянулся прогулочный парк, огороженный сеткой. Старые липы, дорожки, лавочки.

— Мрачная тут атмосферка, — Альбина поёжилась и застегнула куртку до горла.

— Мрачнее, чем в замке с призраками?

— Ещё бы. Там все в своём уме. Хоть и после смерти.

Внутри пахло хлоркой и столовой. Стены выкрашены в два цвета, зелёный низ, белый верх, и краска эта не менялась, судя по слою, со времён Генриха Карловича.

В регистратуре перед нами стояла женщина с авоськой, полной яблок, и вполголоса выясняла, можно ли передать сыну домашнее. Альбина тем временем нашла на стенде расписание, изучила его и переписала в блокнот целиком, вместе с часами прогулок.

Нас выслушали и вызвали врача. Тот спустился через пять минут: немолодой, усталый, с папкой под мышкой.

— К Краеву? Семёну Игнатьевичу? — Он глянул в папку. — А вы ему кто?

— С его прошлой работы, — сказал я. — Хотели навестить. Узнали, что он здесь только на днях.

— С работы, значит. — Врач полистал карту. — Что ж, у него лёгкие галлюцинации, обострение шизофрении, но сейчас состояние стабильное. Навестить можно, только без волнующих тем. Идёмте.

Мы отправились за ним.

— И вот ещё что, — врач приостановился у лестницы. — Про замок при нём не упоминайте. При поступлении он только про замок и твердил, потом перестал. Вы же с той самой работы? Вот про неё аккуратнее. Общими словами.

— Учтём, — сказал я.

Коридор, лестница, ещё коридор.

Палата оказалась на двоих, вторая койка пустовала.

Краев сидел у окна. Окно выходило в парк, на липы и сетку, и стул был развёрнут к этому окну.

На тумбочке не лежало ничего. Ни книги, ни фотографии. За четыре месяца человек не обзавёлся здесь ни одним предметом, и это сказало мне о его планах больше, чем скажет любой диагноз: он тут не жил. Он тут пережидал.

Старик, лет за семьдесят, худой, седой до желтизны, в застиранном халате. Я первым делом отметил руки: крупные, в старых шрамах и несводимых мозолях, руки человека, который всю жизнь чинил, копал и таскал. Хозяйственные. По ним я поверил в смотрителя раньше, чем в диагноз.

— Семён Игнатьевич, к вам посетители, — сказал врач.

Старик обернулся.

Сначала он смотрел спокойно. Скользнул по врачу, по Альбине, даже привстал со стула, по стариковской привычке вставать при посторонних.

Потом он увидел меня, вышедшего из-за спины врача, и лицо его смялось.

— Нет… — Он вжался в спинку стула. — Нет! Они здесь! Они меня окружают!

— Семён Игнатьевич… — врач попытался его успокоить.

— Спасите! — Голос сорвался на фальцет. — Их много! Много!

Он рванулся с места. Стул опрокинулся, кружка слетела с тумбочки и покатилась по линолеуму, гремя дужкой на весь этаж. Старик перебрался на койку с прытью, которой я от его лет не ожидал, натянул одеяло на голову и затих.

Из-под одеяла доносилось сдавленное «много их, много». Одеяло мелко тряслось.

Альбина шагнула было к койке, подняв ладони, и врач остановил её движением руки.

Альбина отшатнулась к стене. В дверях уже стоял санитар.

— Так, — врач взял нас обоих за локти мягко и непреклонно. — Видимо, новый приступ. Не в этот раз, уважаемые. Выйдем.

Нас вывели в коридор. Врач развёл руками:

— Вы уж извините. К нему за четыре месяца никто не приходил, отвык человек от людей.

— Совсем никто? — переспросила Альбина.

— Совсем. Он и поступил к нам сам, по собственному заявлению. Пришёл в приёмный покой и попросился сам. Такое, чтобы вы понимали, случается нечасто.

Нас проводили до выхода. Извинения, часы посещений, звоните заранее, чтобы узнать состояние больного. Дверь корпуса закрылась.

До машины мы дошли молча. У дверцы Альбина остановилась и садиться не стала.

— Странно, — сказала она, глядя на окна корпуса. — Приступ начался, только когда мы вошли.

— Я тоже это заметил.

Заметил и обдумал. Приступ стартовал слишком точно, по нашему появлению, секунда в секунду. Психи обычно не так реагируют, хотя я не то чтобы много о них знал.

Я просто такую манеру знал. На объектах так изображают бурную деятельность к приезду комиссии: громко, размашисто и строго до её отъезда.

И второе. Человек пришёл сюда сам, по собственному заявлению. Здоровые люди сами в такие места не идут. Напуганные вот просятся: за этим забором пропуска, санитары и статус, при котором любые твои слова спишут на диагноз.

Не больница это для него была. Убежище. А вот правдив ли мой вывод — это еще только предстояло выяснить.

А если правдив, то от кого он в этом убежище прятался?

— Надо найти другой способ с ним переговорить, — сказал я.

— Согласна, — Альбина прикусила губу, помялась и решилась: — Только… мне кажется, испугался он вас. Ну, то есть лично вас, Виктор Александрович. На меня он даже не смотрел.

Она предложила это просто, без задней мысли, чисто из наблюдательности. А у меня внутри что-то провернулось.

Прежний Виктор. Владелец этого тела. Я про его жизнь знал обрывки, и которые нравились мне всё меньше. Если старик боится не галлюцинаций, а именно его, значит, между ними что-то было.

И если Альбина раскопает это «что-то» без меня, ниточка может потянуться туда, куда ей нельзя: к тому, что нынешний Виктор и прежний — разные люди. Вот тогда будет по-настоящему худо.

— Давайте я одна попробую, — продолжала Альбина, воодушевляясь. — У них как раз прогулка по расписанию, через полчаса. Я в регистратуре стенд видела, там всё расписано. Вы сделайте вид, что уехали, а я потом подойду к проходной, и вы меня заберёте.

— Одна. К пациенту, который утром кричал и прятался под одеяло.

— Кричал он на вас! А я мелкая и безобидная, меня даже собаки не боятся. Ну Виктор Александрович. Пропуск до конца часа действует, я проверила.

Звучало очень логично.

— Хорошо, — сказал я. — Пробуй. Только без самодеятельности: разговор, ничего больше.

— Есть, без самодеятельности!

Альбина кивнула, поправила заколку и направилась обратно к проходной походкой человека, идущего исключительно по официальному делу. Получалось у неё убедительно ровно наполовину.

Я сел за руль и вывел машину за ворота, мимо будки с кроссвордом.

За первым же поворотом остановился на обочине и заглушил двигатель.

* * *

Альбина спряталась за деревьями, как смогла. Липы у ограды парка стояли толстые, в два обхвата, и за ними вполне помещалась одна некрупная помощница. Теперь оставалось ждать.

Чувствовала она себя настоящей шпионкой, и это было прекрасно. Не хватало тёмных очков и наушника. Про себя она уже составляла строку для журнала работ: «оперативное мероприятие, одна штука, исполнитель А.».

Из корпуса начали выходить больные. По одному, по двое, в одинаковых серых куртках поверх халатов. Санитары встали у дверей и дальше не пошли.

Парк зажил своей жизнью. Сухонькая старушка направилась к голубям с припасённой горбушкой. Мужчина средних лет разложил на дальнем столике шахматы и заиграл сам с собой, двигая фигуры за обе стороны.

Альбина за своей липой шёпотом отрепетировала первую фразу. Потом вторую, помягче. На третьем варианте она себя остановила: заготовки в разговорах со стариками не работают, это она знала по собственному деду.

Первые минут пятнадцать Альбина не предпринимала ничего. Ждала, пока люди рассредоточатся по большой территории, и следила за нужным человеком, не выпуская его из виду.

Краев вышел в числе последних. Постоял у дверей, огляделся и побрёл по дальней дорожке, вдоль сетки.

Альбина двинулась параллельно, от липы к липе, перебежками. У третьего дерева она наступила на ветку, замерла с поднятой ногой и простояла так секунд десять. Шпионская карьера висела на волоске, но обошлось: шахматист даже не поднял головы, у него на доске решалась судьба обеих армий сразу.

Смотритель дошёл до лавочки в конце дорожки и сел. Один, спиной к корпусу, лицом к сетке и полю за ней.

Из кармана куртки он достал хлебную горбушку и принялся крошить её на дорожку. Воробьи слетелись мгновенно, деловито, по-свойски: кормили их здесь явно не первый месяц. Крупные руки работали медленно и аккуратно.

Человек, который так кормит воробьёв, не может быть плохим, решила Альбина. И тут же одёрнула себя: журнал работ такие аргументы не принял бы.

Она выждала ещё минуту. Потом вышла из-за дерева, обогнула лавочку и подсела с краю.

Старик скосил на неё глаза.

— Они снова здесь, — забормотал он, раскачиваясь. — Снова… кругом…

Голос набирал высоту по проверенной утренней схеме.

— Тише вы, — сказала Альбина негромко. — Я не причиню вам вреда.

Бормотание запнулось.

— Вас ведь мой начальник напугал? Тот, с кем я приходила утром, — уточнила она, желая разобраться.

Старик замолчал совсем. Раскачиваться перестал. Руки его сжали полы халата, и костяшки на крупных кулаках побелели.

Игра кончилась, как поняла Альбина. Страх остался настоящий.

— Меня Альбиной зовут, — сказала она ещё тише. — Я в замке работаю. Недавно, второй месяц.

Старик закрыл глаза.

— Уходи оттуда, — выговорил он. — Второй месяц… Господин смотритель тоже когда-то второй месяц работал.

Про себя он это сказал или про кого-то ещё, Альбина не поняла, а переспросить не решилась.

— Вижу, что да, — сказала она мягко. — Скажите, чем он вас напугал?

Краев долго смотрел на поле за сеткой. Пауза вышла слишком долгой.

— Он вам что-то сделал? Не знаю, что произошло, но… Он очень сильно изменился в последнее время, в лучшую сторону.

— Мне ничего не сделал. — Пауза у него вышла длинной. — Пока нет…

По спине у Альбины прошёл холодок, и куртка от него не спасла.

Потом он повернулся к ней, и глаза у него были ясные, старые и очень усталые.

— Девочка. Беги от него. Пока не поздно. А то тоже в таком месте окажешься.

Альбина открыла рот для возражения. Начальник спас её дважды за месяц. Аргументов имелось на час разговора. Но произнести она не успела ни одного.

— Мне кажется… — раздался голос позади лавочки.

Альбина вздрогнула и обернулась.

Виктор Александрович стоял в трёх шагах, на дорожке, и никуда, судя по всему, не уезжал.

* * *

— … вам обоим стоит меня выслушать, — закончил я и присел на лавочку с другой стороны от смотрителя.

Уезжать я и не собирался.

Отправить Альбину одну означало поручить ей первый допрос главного свидетеля по делу, в котором главным подозреваемым числился прежний Виктор. Что она из старика вытащит и куда протянется ниточка, я предсказать не мог. А один из возможных концов этой ниточки вёл к вопросу, на который мне отвечать было нельзя никому из живых. Поэтому машина стояла за поворотом, а я вошёл через ту же проходную по тому же пропуску.

Помощница придумала всё честно и толково. Просто у меня в этом деле был свой интерес, который весил больше правил вежливости.

Краев при виде меня вскинулся. Взгляд его метнулся к Альбине.

— И ты с ним… — выдохнул он. — Заодно…

Альбина замотала головой так, что чуть не слетела заколка. Врала она плохо, и сейчас это сыграло за нас: старик увидел, что девочка не подсадная, и что-то в его обороне дрогнуло.

Но рот его всё равно открылся, воздух пошёл в лёгкие, и следующим номером программы значился крик на весь парк.

— Не стоит этого делать, — сказал я ровно, глядя ему в глаза. — Мы пришли вам помочь.

Рот закрылся. Воздух вышел без крика.

— Помочь, — повторил старик, и столько в этом слове было горечи, что оно согнулось посередине. — Вы. Мне?

— Мы.

— Помочь… — Он усмехнулся серым ртом. — Вы же меня и…

Он оборвал сам себя и отвернулся к сетке.

— Помочь можно по-разному, — добавил я. — Начнём с простого: вам что-нибудь нужно? Передачи, лекарства, адвокат?

— Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. — Он выделил слово «в покое» ударением. — Здесь кормят, здесь забор и здесь санитары. Меня всё устраивает. Понимаете вы? Устраивает.

Убежище подтвердилось окончательно. Человек держался за этот забор обеими руками.

— Договаривайте, Семён Игнатьевич.

— Незачем. — Старик смотрел на поле. — Уходите. Оба. Вам сюда приходить не надо, и девочке этой рядом с вами находиться не надо.

— Но почему? — надо было сперва узнать, потом придумать как выкручиваться. Альбину отсылать не собирался — тогда бы это точно значило, что мне есть что скрывать. И что, может, вообще я виноват в сумасшествии старика.

Он сильнее сжал полу халата.

— Вы забыли, как я пытался отговорить вас продавать замок? — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Что вы мне тогда сказали?

Вопрос был с двойным дном.

— Запамятовал, — сказал я спокойно. — Травма была. С лестницы упал, головой приложился. Многое стёрлось.

Легенда про лестницу служила мне верой и правдой. Провалы в памяти она покрывала целиком, а проверить её не мог никто.

— С лестницы, значит, — повторил старик. — Что ж вы так неосторожно. В замке упали?

— В городе.

— В городе… — Он покивал каким-то своим мыслям, и кивки эти мне не понравились.

— Травма, значит. Стёрлось… — проговорил он. — Ну так я освежу.

Он выпрямился на лавочке, и голос его окреп.

— Я вас умолял не продавать замок, молодой человек. В ногах не валялся только по старости: колени не гнутся. А вы мне ответили. Слово в слово, я такое не забываю.

Старик подался ко мне, и глаза его сузились.

— Сказали вы мне: если не продадите — сожжёте его. Дотла. И плевать вам было на обитателей, — закончил он. — И мне угрожали, если добровольно не уйду…

Воробьи у дорожки вспорхнули разом, всей стаей, хотя никто не двигался.

Между лопаток у меня прошёл холод.

За сеткой лежало пустое поле, и ветер гнал по нему волны бурьяна. Я смотрел на это поле и впервые за долгое время не находил, что ответить.

— Виктор Александрович, — очень тихо сказала Альбина. — Это правда?