Глава 12
До замка мы доехали в сумерках. Я взял кота на руки, подхватил коробку с рамкой и домиком и толкнул плечом входную дверь.
Холл встретил нас тишиной. Непривычной, неправильной тишиной: ни Рамштайна сверху, ни звяканья чашки, ни гуденья Генриха. А я уже успел выучить звуковой фон этого дома наизусть, и сейчас он отсутствовал напрочь. На объекте такая тишина означает одно из двух: либо все ушли на обед, либо случилось что-то, о чём мне ещё не доложили.
Тихон на руках прижал уши и молчал. Впервые за всю дорогу: до этого он комментировал каждый поворот, качество грунтовки и мою манеру вождения. Теперь кот втягивал воздух короткими порциями и явно раскладывал по полочкам то, что учуял.
«Здесь пахнет старым, — сообщил он наконец в моей голове, шёпотом, хотя слышал его один я. — Очень старым. И много кем сразу».
— Привыкай. Здесь много кто живёт.
Я прошёл на кухню, поставил коробку на лавку у стены, кота на длинный стол. Тихон немедленно обошёл столешницу по периметру, обнюхал углы и уселся в центре с видом председателя комиссии, прибывшей с внеплановой проверкой.
Система дождалась, пока я включу свет, и развернула окно.
Обнаружено новое существо в границах объекта.
Доступен общий вызов авторизованных сущностей.
Выполнить?
Я перечитал вторую строку дважды. Общий вызов. За три дня Система ни словом не обмолвилась, что хранитель может созывать свой список, как прораб созывает планёрку. Мартин говорил про приказы, Морфеус про вес слова, теперь вот вызов: инструкция к должности продолжала выдаваться по листочку, и порядок выдачи определял кто угодно, кроме меня.
Функцию я внёс в ведомость и подтвердил. Планёрка так планёрка.
Первой прибыла Эльза. Она прошла сквозь стену со стороны главного зала, и по лицу её было видно, что графиню оторвали на середине чего-то возвышенного.
— Виктор! Между прочим, я была в самой середине очень важного размышления. Такие мысли приходят раз в десятилетие, а вы их… — она осеклась, разглядев стол. — Ой. А это кто?
Следом из стены со стороны коридора выплыл Генрих Карлович. Мундир сидел на нём безупречно, а вот бакенбарды стояли дыбом, как у человека, которого выдернули из-за рабочего стола за шиворот.
— Молодой человек, я сверял каталог третьего шкафа. Вы сбили мне нумерацию на сто сорок седьмой позиции, и теперь придётся начинать заново. Надеюсь, повод того стоит.
Конрад соткался прямо посреди кухни, при полном параде, ладонь на ножнах.
— Я патрулировал периметр, — сообщил он тоном, каким докладывают о выполнении боевой задачи. У него единственного это действительно звучало как служба.
Последним пришёл Мартин. Он не соткался и не выплыл: он вдвинулся в дверной проём, пригнувшись под притолокой, и по тому, как медленно он выпрямлялся, читалось, что из сарая его выдернуло силой, посреди рассады, и что этим он недоволен больше всех, просто говорить об этом не считает нужным.
Я оглядел личный состав. Четыре призрака, у каждого нашлось дело, от которого его оторвали. Хотя казалось бы, какие дела могут быть у мертвецов в девять вечера.
— Знакомьтесь, — я показал на стол. — Это Тихон. Фамильяр. Достался мне от прежней жизни этого тела, привязан, деться ему некуда. Так что теперь будет жить здесь.
Стало тихо. Все четверо посмотрели на кота.
Кот посмотрел сквозь всех четверых.
«С кем ты разговариваешь? — осторожно спросил Тихон, оглядывая пустую, по его мнению, кухню. — Тут никого нет. Я бы учуял».
— Здесь четыре призрака, — сказал я вслух и показал по очереди: — Графиня, полицмейстер, рыцарь, у двери палач. Стоят вокруг тебя и разглядывают.
«Ага, — вежливо согласился Тихон, явно не веря мне не на грош. — Конечно, стоят».
— Он нас не видит, — констатировал Генрих Карлович.
— Совсем не видит! — Эльза уже подплыла к столу вплотную. — Какой хорошенький! Чёрный, глазищи какие! В моё время фамильяр был у каждой приличной дамы, у маменьки жила горностаиха… Можно я его поглажу?
Спросила она, надо отдать должное, по всей форме, у хозяина. Разрешить я не успел: рука графини уже прошла кота насквозь, от загривка до хвоста. Тихон в этот момент повернулся и принялся вылизывать бок.
Я смотрел на это и чувствовал, как у меня начинает дёргаться глаз. Второй раз за неделю я был единственным в комнате, кто видел обе половины происходящего.
— Пустой зверь какой-то, — Конрад подошёл с другой стороны и для проверки провёл наручем сквозь кошачью голову. Тихон чихнул и продолжил умываться. — Обычно хотя бы холод чувствуют. А этот даже ухом не ведёт.
— Существо нас не наблюдает, — подытожил Генрих Карлович и заложил руки за спину. — Что, замечу, ставит под вопрос целесообразность его пребывания на объекте с нашей плотностью населения.
— Целесообразность утвердил я, вопрос закрыт, — ответил я Генриху.
«Так, — Тихон прекратил умываться и уставился на меня в упор. — Ты стоишь посреди пустой кухни и разговариваешь с воздухом. Слушай, если ты сумасшедший, ты просто скажи. Я привыкну. У меня хозяйка с фикусом разговаривала, и ничего, жили».
Пора было это прекращать. Я мысленно сформулировал запрос: фамильяр не видит сущностей, как исправить. Система отозвалась без задержки, будто ждала.
Обнаружен фамильяр носителя.
Доступно предоставление прав наблюдения привязанных сущностей.
Требуется согласие владельца.
Подтвердить?
Форму я узнал: слово в слово та же, что при допуске Альбины. С одной разницей, и это я отметил отдельно: у Альбины Система запрашивала согласие обеих сторон, у кота спрашивали только меня. Фамильяр шёл по документам как имущество при носителе, вроде прицепа к машине: права выдаются владельцу, мнение прицепа в бланке не предусмотрено. Замок работал как нормальный режимный объект, стандартные формы, допуски, только вместо пропуска здесь выдавали зрение.
Я подтвердил.
Секунду ничего не происходило.
Потом Тихон увидел.
Увидел он всех разом и всех вплотную: графиню, локоть которой всё ещё находился в его боку, рыцаря в полуметре от морды и наруч, торчащий из собственного затылка, полицмейстера, нависшего сверху, и двухметрового палача с топором в дверях.
Кот взял с места вертикально. Прыжок вышел сантиметров на семьдесят, без разбега, с разворотом в воздухе, и приземлился Тихон уже под столом, распушённый до размеров небольшой собаки, с хвостом-ершом.
«ВЫ ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ ТУТ СТОЯЛИ⁈ — грянуло у меня в голове так, что я поморщился. — У МЕНЯ ВНУТРИ БЫЛИ ЧЬИ-ТО ПАЛЬЦЫ! Я ИХ ВЫЛИЗЫВАЛ!»
— Какой выразительный! — восхитилась Эльза, наклоняясь и заглядывая под стол. — Смотрите, как распушился! Это он от радости?
«Скажи ей, что нет!»
— Он говорит, что нет, — перевёл я.
Четыре призрачных лица повернулись ко мне.
— Вы его слышите? — уточнил Генрих Карлович.
— Слышу. В голове. Фамильяров слышат только хозяева, как понимаю. Так что привыкайте: он говорит, я перевожу.
— Удобно, — оценил Конрад. — Зверь, который жалуется только одному человеку. Мне бы в гарнизон таких солдат.
Из-под стола Тихон следил за разговором, поворачивая голову от одного к другому, и шерсть на нём оседала медленно, волнами. Отреагировал он, надо признать, по-боевому: без паники, с манёвром и занятием укрытия. Конрад, судя по одобрительному хмыканью, оценил то же самое.
Наконец кот выбрался наружу. Вышел он из-под стола не спеша, с достоинством, отряхнулся, сел и обвёл кухню взглядом существа, которое никогда, ни при каких обстоятельствах не прыгало только что до потолка.
«Значит, так, — объявил он, и я транслировал призракам с небольшим отставанием, как переводчик на переговорах. — Раз уж мы теперь соседи, у меня есть правила. Первое: мою миску не трогать. Никому. Никогда. Второе: сквозь меня не ходить, руки внутрь не совать, я вам не проходной двор. Я всё вылизывал, между прочим, и это теперь со мной навсегда. Третье: если я в невидимости, значит, я занят, и беспокоить меня нельзя».
— У него миски ещё нет, а правила про неё уже есть, — заметил с одобрением полицмейстер.
«Миска будет. Правила лучше заводить до имущества, а не после. Спроси любого юриста».
— Требую внести существо в реестр обитателей, — Генрих Карлович расправил мундир. — По всей форме: имя, статус, особые отметки. Под роспись владельца.
— Опись у Альбины, — сказал я. — Завтра внесёт. Она вас всех уже переписала, переживёт и кота.
— А спать он где будет? — Эльза оглядела кухню хозяйским взглядом. — Ему нужно приёмное место. Корзина, подушка, что-нибудь достойное. В голубой комнате на втором этаже стояло чудесное кресло, если его почистить…
Пока графиня прикидывала интерьер, Тихон закончил осмотр личного состава. Взгляд его прошёл по Эльзе, задержался на Конраде, оценил Генриха и упёрся в дверной проём, который целиком занимал Мартин. Палач за всё это время не произнёс ни слова: стоял, сложив руки на груди, и наблюдал.
«Так, — сказал кот. — А кто из вас палач?»
Я перевёл. Мартин молча поднял ладонь размером с совковую лопату.
Тихон осмотрел его снизу вверх: сапоги, фартук до колен, топор на поясе, рассечённую бровь под потолком. Осмотр занял времени больше, чем весь предыдущий, вместе взятый.
«Тебя это особенно касается, — сообщил кот. — Все три пункта. Особенно про миску».
Я перевёл и это. Мартин выслушал, помолчал и задал встречный вопрос, глядя на кота сверху вниз:
— Мышей давишь?
Тихон оскорбился всем корпусом: спина выпрямилась, хвост обвил лапы, уши встали строго вертикально.
«Давлю⁈ Я их СОРТИРУЮ. Полёвки отдельно, домовые отдельно. Давить любой дурак может, а у меня система».
— Он их сортирует, — перевёл я. — Полёвки отдельно, домовые отдельно.
Мартин обдумал услышанное. Кивнул.
Кот и палач смотрели друг на друга ещё пару секунд, и между ними происходило что-то, чему в моих журналах названия не было: так на объекте сходятся два педанта из разных бригад, признавая в чужаке своего.
— Вижу, вы точно подружитесь, — подытожил я и пошёл к двери. — Знакомьтесь дальше без меня.
«Стоп! — Тихон развернулся всем корпусом. — Ты куда это⁈»
— Спать. День был длинный, а завтра с утра ещё артефактор приедет.
Я успел сделать ровно один шаг за порог, как меня остановило сразу четыре голоса:
— КАКОЙ АРТЕФАКТОР⁈
Планёрка, судя по всему, только начиналась.
Утро началось с того, что я обнаружил кота у себя в ногах. Тихон спал поверх одеяла, заняв ровно половину кровати по диагонали, и на мой взгляд ответил взглядом существа, которое здесь лежало всегда. Спор о спальных местах он, выходит, выиграл ещё ночью, без единого слова.
Вчерашняя планёрка после моего «артефактор приедет» затянулась за полночь и закончилась регламентом: при госте вести себя тихо. Понятие «тихо» каждый, как выяснилось позже, понял по-своему.
Викентий приехал к девяти, минута в минуту. Старенькая «Нива» цвета мокрого асфальта остановилась у грунтовки, и из неё дед выгрузил два чемодана: больших, кожаных, с латунными уголками, как та коробка в его магазине. Один чемодан тянул килограммов на пятнадцать, и я забрал оба раньше, чем дед успел возразить.
— Благодарствую, — он не стал изображать протест и пошёл рядом налегке, вертя головой. — Ого. Ого-го. Тевтонская кладка, тринадцатый век, перевязка цепная… А башен-то, башен. Молодой человек, вы вчера сказали «замок», а я, грешным делом, подумал, домик с башенкой, знаете, из этих, новорусских. Беру свои мысли обратно.
— Принято. Осторожнее на тропе, тут корни.
Во дворе он остановился, поставил бы чемоданы, если бы они не были у меня, и просто развёл руками.
— Ну-с, — сказал он, подмигнув. — С чего начнём?
— Со спальни. Её нужно обезопасить по максимуму.
— По максимуму, — повторил Викентий с удовольствием. — Люблю, когда клиент говорит «по максимуму». Ведите.
В спальне я поставил чемоданы у стены. Дед открыл первый, и внутри обнаружилось хозяйство, разложенное с аптечной аккуратностью: приборы в гнёздах, мотки шнура, банки с чем-то сыпучим, футляры. Он достал агрегат размером с обувную коробку, с тремя шкалами и рожками антенн, водрузил на тумбу и щёлкнул тумблером.
Стрелки качнулись. Викентий посмотрел на них, поправил очки и посмотрел ещё раз. Брови его поползли вверх, медленно и основательно, как шлагбаум.
— Так-так, — сказал он уже другим голосом, без магазинной сладости. — Молодой человек, беру обратно и вторые свои мысли. Обезопасить тут точно есть от чего. Фон в жилой комнате такой, что у меня в лаборатории за такой фон доплачивают за вредность. Вопрос остаётся один: призраки ли это. Фонить может много чего: жила под фундаментом, старый ритуальный контур, накопитель в кладке…
Договорить ему не дали.
Сверху ударил Рамштайн. На полную, со всей дури, так, что в окне отозвалось стекло, а с потолка спланировала чешуйка побелки. Первый же рифф я узнал и мысленно поставил Конраду жирный минус: пункт «при посторонних тишина» был согласован при свидетелях.
Из стены выплыла Эльза. Возмущённая до кончиков причёски, с чашкой, ходившей на блюдце ходуном.
— Виктор, это невозможно! — заявила она с порога, то есть прямо из стены. — Он не соблюдает режим! Мы вчера полночи составляли регламент, я лично продиктовала Генриху три пункта, и что? Гость в доме, а этот солдафон устраивает концерт! Сделайте с ним что-нибудь, вы хранитель или кто?
Викентий графиню не видел и не слышал. Зато его приборы видели её прекрасно: стрелки на всех трёх шкалах дружно поехали вправо, а сам дед поёжился и потёр ладони.
— Бррр. Чувствуете? Холодом потянуло, — он покосился на окно, окно было закрыто. Его глаз снова дернулся. — И фон скачет. Прямо сейчас, прямо здесь. Пятнадцать единиц за три секунды, так не бывает даже на жиле…
Он поднял глаза от шкал и заметил, что я смотрю мимо него. В точку в двух метрах левее, где стояла Эльза и требовательно ждала административных мер.
— Молодой человек, — осторожно спросил Викентий. — Вы сейчас… видите что-то?
— Да, — сказал я. — И мне уже кажется, что в эту комнату нужен отпугиватель помощнее.
Дед перевёл взгляд на приборы, потом на пустоту, потом снова на приборы. Профессиональная картина мира боролась в нём со скепсисом.
— Судя по фону, — проговорил он медленно, — раз в десять мощнее прошлого. Но опять же, молодой человек, если это призраки. Наука требует…
— Сомнений нет, — сказал я. — Считайте, что заключение эксперта у вас есть. Эксперт стоит рядом с вами и подтверждает.
— Кто стоит⁈ — Викентий дёрнулся и посмотрел себе за плечо. Ровно в другую сторону от Эльзы.
Графиня, до этого следившая за разговором с нарастающим недоумением, сообразила наконец, в каком качестве участвует в переговорах, и выпрямилась во весь рост.
— Виктор Александрович. — На «Александровиче» она перешла впервые, и прозвучало это как пощёчина перчаткой. — Вы сейчас используете даму как измерительный прибор. Как грузик на верёвочке! Я к вам с жалобой пришла, между прочим!
— Жалобу принял, с Конрадом разберусь, — сказал я. — Спасибо за демонстрацию.
— За де-мон-стра-цию! — Эльза задохнулась, гордо развернулась и ушла в стену, унося чашку, как знамя. Стрелки на приборах проводили её дружным движением влево, и Викентий проводил стрелки взглядом заворожённого человека.
Рамштайн наверху оборвался на полутакте, не знаю почему. Может Эльза пошла лично Конраду о госте напоминать. Но тишина упала такая, что стало слышно, как тикает что-то в дедовом чемодане.
— М-да, — произнёс Викентий после паузы и снял очки. Протёр их платком, надел обратно. Глаз его дёрнулся дважды подряд. — Шестьдесят лет я продавал отпугиватели от призраков и рассказывал каждому покупателю, что призраков не существует. Хорошая была жизнь. Простая.
— Соболезную. Что по цене? — спросил я о главном.
— По цене… — дед вернулся в деловой режим с похвальной скоростью. — Вам сюда нужен не бытовой контур, а профессиональный, серия «Бастион», со стационарной установкой: шнур по периметру, четыре якоря в углы, блок питания с резервом. Держит сущность любой средней силы, хоть привязанную, хоть нет. Покупка плюс установка, под ключ: пятьдесят тысяч.
Я прикинул кассу. Девяносто две с половиной минус то, что уже расписано, и отдавать полтинник одним куском означало остаться без манёвра перед комиссией.
— Пятьдесят разом не дам. Может у вас есть рассрочка?
— Молодой человек! — Викентий прижал ладонь к жилету. — Я вам не банк. У меня закупка, у меня склад, у меня, в конце концов, «Нива» бензин кушает…
— У вас объект, каких вы за шестьдесят лет не видели, — сказал я. — И приборы ваши только что писали такое, что хоть статью публикуй. Двадцать пять сейчас, наличными, двадцать пять через месяц. По рукам?
Дед посопел, глядя в шкалы. Торговался он для порядка и сдался, по моим меркам, подозрительно быстро: настоящий торг за полтинник занимает минут десять, этот уложился в два хода. Вывод я записал в графу скрытых работ: объект интересен деду сам по себе, и рассрочка для него не уступка, а входной билет.
— По рукам, — вздохнул Викентий. — Двадцать пять сейчас, двадцать пять через месяц, и имейте в виду: мне нужна расписка. Доверие доверием, а бумага бумагой.
— Поддерживаю, — я огляделся, на чём писать. Дед оказался готов: из чемодана явился планшет с зажимом и бланк, заполненный наполовину типографским способом. Судя по бланку, рассрочку он давал не первый раз в жизни, а торговался против неё исключительно для порядка. Я вписал сумму, срок и подписал не глядя на фамилию: подпись прошлого я успел отработать ещё по документам из портфеля.
Викентий убрал расписку в чемодан, к приборам, аккуратно, как ещё один измеренный результат.
— Второй вопрос: общий замер фона по замку сделаете? Мне нужна карта, где и сколько.
— Замер… — дед оживился. И его глаз снова дернулся. — Замер сделаем. Две тысячи сверху, пойдёт в тот же счёт. Расчехляйте второй чемодан, молодой человек, раз уж вы у нас грузчик, хе-хе.
Следующий час мы ходили по замку. Викентий нёс перед собой прибор на ремне, как лоточник папиросы, останавливался в узлах, записывал цифры в блокнотик огрызком карандаша и бормотал. Я шёл рядом и вёл свою запись, сверяя его цифры с теми, что давала Система.
Сходилось почти всё. Двор, холл, главный зал: его прибор и мои жёлтые строки расходились на единицу, максимум на две. Прибор у деда был честный, и вывод из этого следовал неприятный: комиссия завтра намеряет ровно то же самое.
За нами, шагах в трёх, шла процессия. Эльза, сменившая гнев на любопытство, Генрих Карлович с видом надзирающего за поверкой средств измерения, Конрад, державшийся позади с подчёркнутой невиновностью, и Тихон, которого приборы интересовали больше всех: кот шёл след в след за дедом и тянул шею к шкалам.
В главном зале Викентий остановился, посмотрел в блокнот, потом в прибор и почесал карандашом за ухом.
— На десять выше нормы, если от верхней границы допуска считать, — сообщил он. — Стабильно, по всему объекту, без провалов. Интересно, почему… Обычно фон пятнами лежит, а у вас как краской залито, ровненько…
Говорил он это, склонившись над шкалами. А над ними, с четырёх сторон, нависали четыре призрака и один кот. Генрих Карлович изучал стрелки с видом эксперта, Эльза заглядывала через плечо деда, почти касаясь его причёской, Конрад смотрел из-за спины, и даже Тихон поставил передние лапы на чемодан. Фон, старательно измеряемый прибором, в этот момент стоял вокруг прибора кольцом и дышал ему в затылок.
Я смотрел на эту картину и чувствовал, как уже у меня дёргается глаз. По всем законам жанра следовало бы вмешаться, но это означало объяснять, а объяснять означало врать, поэтому я ограничился тем, что кашлянул. Процессия нехотя раздалась на полшага.
«Скажи ему, пусть даст стрелку потрогать, — попросил Тихон. — Одним глазком. То есть одной лапкой».
— Нет.
— Что «нет»? — не понял Викентий.
— Ничего. Мысли вслух. Что ещё скажете по замеру?
— Скажу, что жить тут можно, работать тоже, особенно если за охранными контурами. А вот сдавать эти цифры в официальные органы я бы поостерёгся, — дед глянул на меня поверх очков, и глаз его дёрнулся со значением. — Но это, молодой человек, уже не моя епархия.
Формулировку я оценил: он обозначил, что понимает мою ситуацию, не спросив о ней ни слова. Шестьдесят лет за прилавком учат разговаривать именно так.
Дальше я повёл его по хозяйству уже с прицелом на будущее. В деле Викентий оказался полезнее целого каталога: на каждый мой вопрос у него находился ответ, цена и байка в комплекте.
— Обереги на инструмент есть? — спросил я в коридоре второго этажа. — Мне тут скоро бригаду запускать, а на объектах с фоном, говорят, техника чудит.
Это я вычитал в интернете, и хотелось проверить правда или нет.
— Не чудит, а помирает, — поправил дед. — Перфоратор на высоком фоне живёт месяца три, потом обмотка в труху. Есть накладки на электроинструмент, ставится на корпус, служит год. Триста рублей штука, при опте за двести отдам. Бригадиры их берут ящиками, кто понимает. А кто не понимает, тот потом мне же и жалуется, что дрель искрит, а я ему говорю: милый человек, я тебе ещё в марте…
— Понял, ящик забронируйте. Гасители фона бывают?
Дед притормозил. Посмотрел на меня внимательно, и взгляд у него сделался прицельный, аптекарский.
— Бывают, — сказал он ровно. — Локальные, на комнату. Штука недешёвая и капризная. А вам, молодой человек, на комнату или, — пауза у него вышла со значением, — пошире?
— Пока спрашиваю по ассортименту.
— По ассортименту, значит, по ассортименту, — покивал он и не стал дожимать, за что я накинул ему ещё балл. — Есть гасители, есть накопители, есть стабилизаторы для проводки, чтоб лампочки не мигали. Проводку вашу я видел, ей, кстати, никакой стабилизатор не поможет, её менять надо. Есть краска с добавкой, для помещений, где фон надо притушить косметически…
Во дворе, по дороге к воротам, он ещё раз оглядел стены и башни, уже не как зевака, а как поставщик, прикидывающий объём поставок на годы вперёд. Взгляд его прошёл по стене и упёрся в западную башню. На ней он задержался.
Секунд пять дед смотрел на чёрную дубовую дверь молча. Потом поправил очки и сказал не поворачиваясь ко мне:
— А вот сюда я вам, молодой человек, продавать ничего не буду.
— Почему это? — я аж опешил.
— Потому что много лет в профессии, — ответил он и пошёл к воротам, ускорив шаг. Глаз его, когда он проходил мимо меня, дёрнулся три раза подряд, с рекордом за день.
Вопрос я отложил в ведомость, к остальным строкам про эту башню. Строк там скопилось уже на отдельный лист. И я ещё не решил, стоит ли расспрашивать Морфеуса при встрече.
У машины мы рассчитались. Я отсчитал двадцать пять и две сверху, дед пересчитал следом, не стесняясь, и мы обменялись понимающими взглядами людей, которые оба знают, что деньги любят счёт.
— «Бастион» под ваш фон надо со склада везти, он у меня в области лежит, — сказал Викентий, убирая купюры во внутренний карман. — Завтра к вечеру привезу и поставлю. Раньше никак, не просите.
Завтра к вечеру. А комиссия будет в одиннадцать утра. Я прикинул расписание и кивнул: к вечеру так к вечеру, а до вечера мне предстояло пережить утро.
— Договорились. Дорогу обратно найдёте?
— Молодой человек, я в этой области каждую грунтовку знаю, — дед уселся за руль, захлопнул дверцу и опустил стекло. — И вот ещё что. Вы мне вчера в магазине понравились: не юлили, торговались честно. Поэтому скажу бесплатно, чего я никогда не делаю. — Он посмотрел на меня снизу вверх, уже без подмигивания. — Объект у вас особенный. Такие объекты любят хозяев и не любят чужих. Учитывайте, когда будете гостей водить.
Он поднял стекло. «Нива» развернулась в два приёма, фыркнула и покатила по грунтовке, увозя шестьдесят лет скепсиса, за одно утро потерпевших крушение.
Я постоял у ворот, разложил услышанное по полкам и двинулся обратно через двор. Кассы в кармане осталось шестьдесят пять с половиной тысяч. Дыра за утро выросла на двадцать семь тысяч, зато в активе прибавился поставщик, который знает больше, чем говорит.
На середине двора я привычно скользнул взглядом по хозяйству: колодец, бочка, сарай Мартина, дальше глухой участок стены, где под слоем поздней кладки угадывался заложенный проход. Я отметил его ещё на первом обходе и отложил на потом: такие проёмы на старых объектах вскрывают в последнюю очередь, когда несущие уже не сыплются.
Из заложенной кладки раздался смех. Лёгкий, короткий, на два колена, так смеются над хорошей шуткой в соседней комнате.
Я остановился и посмотрел на кладку. За ней, по всем строительным законам, полагалось быть забутовке или пустоте.
— А это ещё что такое? — спросил я вслух.