Глава 13
До кладки я дойти не успел. Телефон завибрировал на середине двора, и на экране горело «Альбина». Я взял трубку.
— Виктор Александрович! — голос влетел в ухо на крейсерской скорости. — Дело срочное, вы только не молчите в трубку, я от этого нервничаю! У нас отказ по второму объекту! Официальный, письмом, сегодня утром пришло! Расторжение договора в одностороннем порядке, представляете⁈
— Так. Давай с самого начала и помедленнее.
— С начала! — она набрала воздуха. — Заказчик со второго объекта расторгает договор. Причина в письме указана как неудовлетворённость ходом работ. Но я вам точно говорю, это не про работы! Это Федотовы! Сто процентов Федотовы, они так уже двоих у нас увели! У вас же с ними давний конфликт.
Про конфликт с Федотовыми я слышал впервые в жизни. Сапёрное правило сработало раньше, чем я успел его вспомнить.
— Напомни хронологию. Хочу понять, куда они бьют.
— Ну как же! — Альбина обрадовалась вопросу, как экзаменатор любимому билету. — Сначала они у вас сманили сметчицу, ещё до меня. Потом перебили тендер по школе, демпингом, все говорили, что в минус себе. Потом вы на выставке что-то такое сказали про их фасады, я не знаю что, но Федотов-старший, говорят, неделю зубами скрипел. А теперь вот объект. Это война, Виктор Александрович, я вам говорю!
Война так война. У меня их набиралось уже три: с прошлым, с Магбезом и теперь с какими-то Федотовыми, которых я не видел ни разу. Я мысленно завёл им папку и вернулся к деньгам.
— Что по неустойке? Односторонний отказ заказчика в договоре прописан?
— Прописан! Я договор ещё в первый день читала, у меня всё выписано! — зашуршали страницы. — Вот: при расторжении по инициативе заказчика без вины подрядчика выплачивается неустойка. Триста тысяч рублей!
Я хмыкнул. Этот мир определённо любил зеркальные суммы: государству я был должен триста тридцать, и вселенная тут же выставляла кому-то счёт на триста в мою пользу. Бухгалтерия судьбы сходилась почти в ноль.
— Хоть одна хорошая новость за день.
— Не спешите радоваться! — Альбина перебила так быстро, будто ждала этой фразы. — Во-первых, они могут выплачивать её месяцами. В договоре срок до полугода, я проверила. Во-вторых, раз их переманили, значит, был уговор, что неустойку кроют Федотовы. Так это делается: конкурент обещает заказчику, мол, вы только расторгните, издержки мы берём на себя. А потом обе стороны тянут до последнего.
— Тогда возвращаем объект. Съезжу, поговорю с заказчиком лично…
— Бесполезно! — отрезала она, и по решительности тона я понял, что вопрос она уже обдумала. — Заказчик ещё на прошлой неделе прямо говорил, что недоволен. Мне в лицо говорил, когда я документы возила. Там уже всё решено, Виктор Александрович. Вы, конечно, можете в суд подать, только это невыгодно ни им, ни нам: пока идёт разбирательство, работы на объекте продолжаться не смогут. Ничьи.
Последнюю фразу я запомнил. В переводе на язык переговоров это означало, что у меня есть чем давить.
Тем более что законы в обоих мирах отличались. И здесь вполне могли быть и такие правила.
— Понял. Скинь номер заказчика.
— Сейчас! Только вы там аккуратнее, он дядька непростой… Отправила! И перезвоните потом, расскажите, я же изведусь!
Я убрал телефон и дошёл наконец до заложенной кладки. Там было пусто и тихо. Никакого смеха, никакого движения, обычный глухой участок стены под слоем позднего раствора.
Я простучал кладку костяшками по периметру. Звук шёл глухой, плотный, без пустот у поверхности: если за стеной что-то и было, то глубже, чем достаёт простукивание. Раствор крошился под ногтем, замес был грубее оригинального, клали наспех и давно.
Запрос Системе я сформулировал коротко: заложенный проход, что за ним.
Загрузка…
Окно повисло без прогресса. Третья повисшая загрузка за неделю. Система охотно рассказывала мне про трещины и деформации, а на вопросы посложнее уходила в себя, как подрядчик при слове «гарантия».
— Кого-то ищешь? — раздалось за спиной.
Конрад стоял в трёх шагах, сложив руки на груди, и наблюдал за моими манипуляциями с видом человека, которому принесли развлечение на дом.
— Здесь кто-то смеялся. Час назад, из этой стены. Весело смеялся, что для замурованной кладки нетипично.
— Ага, — рыцарь кивнул без малейшего удивления. — Странностей здесь будет много, хранитель. И не всегда это призраки, вот что тебе надо запомнить. Привыкай.
Он помолчал и добавил с претензией:
— Хотя мог бы для приличия и испугаться. Стоит, стену выстукивает. Из стены смеются, а он выстукивает. Никакого уважения к неведомому.
— Неведомое в моей ведомости идёт после несущих конструкций. Что за этой стеной, Конрад?
Я спросил в лоб и стал смотреть. Обычно страж на прямые вопросы отвечал прямо или посылал прямо. Сейчас случилось третье: Конрад отвёл взгляд. Не так, как Генрих, со вкусом и азартом, а неловко, как человек, которому неудобно в собственном молчании.
— Не моя стена, — сказал он наконец. — Корпус мой. А это… не моя.
— Башни в устав не входят, стена в устав не входит. Устав у тебя короткий.
— Какой выдали, — отрезал рыцарь, и по тону стало ясно, что продолжения не будет.
Я кивнул и не стал дожимать. Запрет на разговор читался в нём яснее слов.
— Раз уж ты здесь, — сменил я тему. — Утренний концерт при госте. Пункт «при посторонних тишина» согласовывали при свидетелях.
— Согласовывали, — Конрад не дрогнул. — А я проверял твоего деда на прочность. Мало ли кого ты в дом водишь. Дед прочный: стрелочки свои держал крепко, не выронил. Одобряю деда.
— Проверка без согласования называется самоуправством. За такое положено наказание: минус одна сторона альбома в эту пятницу.
— Что⁈ — ладонь легла на рукоять. — Да я семь веков…
— Семь веков, стены, устав, помню, — я поднял руку. — Ладно. На первый раз предупреждение. На второй минус весь альбом.
— Предупреждение принимаю, — быстро согласился Конрад, пока я не передумал, и для сохранения лица добавил: — Но деда я всё равно проверил правильно.
Спорить я не стал. У каждого в этом доме была своя система координат, и в системе Конрада проверка на прочность шла первой строкой гостеприимства.
Заказчику я позвонил от машины, чтобы разговор шёл без призрачных ушей за плечом.
Трубку взяли после третьего гудка. Голос оказался немолодой, ровный.
— Слушаю.
— Вернер, подрядчик. По расторжению договора звоню.
— А, Виктор Александрович, — в голосе прибавилось прохлады. — Ждал звонка. Скажу сразу, чтобы сэкономить время: решение принято, письмо у вас, обсуждать нам с вами нечего.
— Обсуждать есть что. Причину вы указали «неудовлетворённость ходом работ». По качеству претензии направляли?
— Направляли. Дважды, ещё месяц назад. Сроки плыли, ваш прораб на объекте не появлялся неделями. Мне жаль, Виктор Александрович, но терпение не бесконечное.
Защищать работу прошлого я не собирался: судя по всему, там действительно было за что расторгать. Поэтому бить я стал в другой пункт.
— Понял вас, спорить о прошлом не буду. Теперь по договору. Расторжение по инициативе заказчика: неустойка триста тысяч. Материалы под ваш объект закуплены, люди сняты с других площадок. Когда ждать выплату?
На том конце помолчали. Потом голос стал сочувственным, и сочувствие это было казённого образца, как открытка из налоговой.
— Неустойку выплатим, здесь без вопросов, мы люди порядочные. В договоре срок: до шести месяцев. Вот в течение полугода и рассчитаемся, частями. Поймите и вы меня, свободных денег сейчас нет, всё в стройке.
Всё сходилось со словами Альбины до запятой. Тянуть будут до последнего дня, а за полгода мои десять дней на возврат аванса истекут восемнадцать раз. Пора было доставать отложенный патрон.
— Тогда предлагаю встретиться в суде, — сказал я ровно. — Взыскание неустойки, обеспечительные меры. И пока идёт разбирательство, работы на объекте не продолжит никто: ни мы, ни те, кто вам пообещал доделать. Разбирательство по таким делам идёт месяцев восемь, у меня юрист неторопливый. Посчитайте, во что вам обойдётся год простоя под открытым небом, и сравните с одной неустойкой.
Пауза вышла длинной. В трубке скрипнуло, судя по звуку, кресло.
— Вы раньше по-другому разговаривали, — заметил заказчик.
— Я раньше по-другому работал. Времена меняются.
— Заметно… — он вздохнул, и вздох означал пересчёт. — Хорошо. Мне эти игры тоже не нужны, у меня сезон уходит. Неустойку переведём на следующей неделе, полностью. Устроит?
— Устроит. Жду платёж до пятницы, после пятницы подаю иск. Всего доброго.
Я положил трубку и оценил результат честно. Победа была маленькая и держалась на слове человека, которому я не верил: до денег на счету такое обещание не стоило бумаги, на которой не написано. Но обещание с датой весило больше, чем без даты, а угроза с расчётом — больше угрозы с эмоцией.
И ещё я отметил на будущее: Федотовы, кем бы они ни были, теперь узнают, что новый Вернер кусается. Ответный ход прилетит, вопрос только в сроках и направлении.
В главный зал я зашёл уже с другой головой. Звонки звонками, а завтра в одиннадцать по этому залу пройдёт комиссия с приборами, и пройдёт она под центральной балкой, у которой прогноз восемьдесят два дня и примечание мелким шрифтом: при повторении воздействия не гарантируется.
Воздействие ходило по замку свободно, слушало все разговоры и позавчера пообещало разрушить здесь всё. Балка висела мишенью номер один, и оставлять её на ночь перед проверкой голой я не имел права.
Решение созрело за минуту: временные опоры. Три точки, как я и говорил Конраду в первый день. Капитальное усиление могло подождать. Временное противоаварийное крепление — нет.
Ревизия ресурсов заняла полчаса. В кладовой за кухней нашлись брус и доски, оставшиеся от деда, в подвале, за щитовой, обнаружилась дедова мастерская: верстак, полки, и на полках инструмент. Хороший, ухоженный: пилы в масле, топоры под чехлами, клинья дубовые, набором.
У стены нашлись две инвентарные телескопические стойки с винтовыми муфтами. Дед явно держал их именно для аварийных работ с перекрытиями.
Дед жил в часе от магазина и готовился к этой жизни всерьёз. Я взял что нужно и потащил первую партию наверх.
Маршрут через двор проходил мимо сарая. Мартин возник на пороге раньше, чем я поравнялся: стоял, сложив руки, и смотрел на брус у меня на плече.
— Этот не бери, — сказал он вместо приветствия. — Свилеватый. Под клином лопнет.
Я остановился, повернул брус к свету и присмотрелся. Волокно шло винтом, косослой, под нагрузкой такой действительно мог стрельнуть.
— Принято, — кивнул я. — Который брать?
— Третий снизу в штабеле. И четвёртый. Лев их для опор и держал, — Мартин помолчал и добавил: — Инструмент Льва взял? Топор малый не трожь. Он мой. Лев мне его точил.
— Топор твой, — согласился я.
Спорить с призраком, у которого на поясе висит собственный топор, о принадлежности второго было бы слишком.
Остальные брусья оказались ровными, как по заказу: прямослойная сосна, сухая. Я перетаскал их в зал за три ходки, и тело справлялось с этим так, что я в очередной раз глянул на него с недоверием. В прошлой жизни такой брус я носил вдвоём с Пашкой, и спина потом высказывалась до утра. Это тело таскало в одиночку и высказываться не собиралось.
Дальше началась работа, и вместе с ней в зал подтянулись все.
Первым явился Конрад. Он послушал, как я размечаю точки опор, поднялся к потолоку и заскользил вдоль балки, разглядывая её вплотную, сантиметр за сантиметром.
— Пробоина по левому борту, — доложил он сверху. — Два пальца, дышит. Ещё одна ближе к середине, эта спит. И труха сыплется у третьей потолочины, где я стою.
— Дышит это как?
— Края ходят. Медленно, а я за семь веков насмотрелся, как дерево дышит перед тем, как крикнуть.
Я поднялся на стремянку, просветил древесину фонарём и проверил повреждение. Страж был прав: центр ещё держался, а левая треть просила помощи громче.
— Сдвигаю стойку к твоей трещине, — сказал я. — Прогон распределит нагрузку. Хороший доклад.
— Семь веков смотрю на эту балку, — Конрад постарался произнести это буднично, но наплечники приосанились вместе с хозяином.
Тихон пришёл на звук стремянки, выслушал вводные и вызвался в слухачи сам. Кот растворился в воздухе, и через секунду с балки, из пустоты, донеслось деловитое сопение.
«Так. Докладываю. Тут внутри шуршит».
— Где и что?
«Левее твоей руки на два хвоста. Шуршит мелко, много. Судя по наглости… жучок. Семья. Человек сорок».
— Жучка в протокол, — сказал я. — После комиссии протравим.
«И ещё тут пустота под лапой. Вот тут, слышишь?» — из пустоты донеслось три чётких удара подушечкой, глухих, картонных. Я отметил место мелом: простукивание показывало то же самое, но кошачья лапа доставала туда, куда я со стремянки тянулся с риском.
Эльза появилась, когда я готовил первую стойку, и с ходу взяла шефство над эстетикой.
— Виктор, только умоляю, не посередине зала! Может быть, их можно как-то задрапировать? Тканью, гирляндой, в моё время колонны украшали…
— Это опоры, не колонны. Их задача держать, а не нравиться.
— Одно другому не мешает! — графиня оскорбилась за прекрасное, проплыла вдоль стены и вдруг остановилась. — Хотя постойте. Виктор, а почему вы ставите её здесь? Опоры всегда стояли вон там. И вторая ближе к окну.
Я обернулся.
— Какие опоры?
— Деревянные, — Эльза повела рукой, вспоминая. — При мне зал перекрывали заново, я тогда была молода и всем мешала. Мастера ставили подпоры вот сюда и сюда, у них там были такие гнёзда в полу, специальные. Потом опоры убрали, а гнёзда, наверное, спрятали.
Я взял молоток и простучал плиты там, куда она показывала. Под второй плитой отозвалось иначе: глуше, с зазором. Поддел, поднял — и под плитой открылось гнездо: тёсаный камень с посадочным местом под стойку, чистое, будто вчера вырезали.
Во время ремонта этого зала при Эльзе уже использовали эти места для временных подпорок.
Я перенёс разметку в гнёзда, и уже под них начал выставлять три стойки.
Ставить опору прямо под трещину было нельзя: сосредоточенная нагрузка могла окончательно расколоть ослабленную древесину. Поэтому среднюю стойку следовало сдвинуть на полметра ближе к повреждённому участку, а поверх всех трёх предусмотреть общий распределительный прогон. Эта ещё одна балка должна принять нагрузку от основной балки и разнести её по опорам, не давя непосредственно на трещину.
— Эльза. Это лучший вклад в смету за сегодня.
— Я знаю, — графиня пригубила из пустой чашки и просияла так, что стала на четверть плотнее. — В этом доме недооценивают пользу светской памяти.
Я проверил гнёзда и спустился в подвал. Под каждым действительно стоял каменный простенок, уходивший до основания. Нагрузка приходилась не на плиты пола, а на кладку под ними.
Гнезд, кстати, было больше, чем мне нужно. Но я выбрал три подходящих.
В одиночку такую конструкцию голыми руками не собирают. Я выставил две телескопические стойки по краям будущего крепления, надёжно оперев их на каменные простенки.
Затем поднял распределительный прогон: сначала уложил один конец в головку первой стойки и зафиксировал струбциной, потом поднял второй и завёл в головку второй. Новое тело позволяло работать с брусом так, как раньше я работал только с напарником.
Винтовыми муфтами я поочерёдно поднял прогон до плотного соприкосновения с балкой, не пытаясь выправить или приподнять само перекрытие. Пока стальные стойки держали его на месте, начал выставлять деревянные: поставил первую, выбрал зазор встречными клиньями и сразу закрепил временным раскосом. Затем так же вторую и третью.
Только когда все три стойки были выставлены, связаны досками и раскреплены, я равномерно подтянул клинья и понемногу ослабил винтовые муфты. Нагрузка перешла со стальных стоек на деревянную раму.
Генрих Карлович прибыл последним и без приглашения принял на себя обязанности, которых никто не раздавал: хронометраж, протокол и надзор за безопасностью. Так что я даже пожалел, что в главном зале вообще есть часы.
— Семнадцать сорок две, установлена вторая опора, — гудел он от стены. — Виктор Александрович, извольте не стоять под грузом. Виктор Александрович, стремянка выставлена на неровное. Фиксирую: замечание проигнорировано.
Раздражал он ровно до сумерек. Там, когда я с третьей стойкой на плече шёл через холл, из темноты донеслось его казённое:
— Осторожно. Доска у прохода снята, вы сами её сняли в шестнадцать десять. Шаг правее.
Я сделал шаг правее, и нога прошла мимо открытого проёма в полу, куда без подсказки ушла бы по колено вместе со стойкой. Протокол, выходит, тоже был инструментом, если его вёл человек с феноменальной памятью.
— Зафиксируйте благодарность, — сказал я в темноту.
— Зафиксировано, — с достоинством отозвался Генрих Карлович, и даже по голосу было слышно, что бакенбарды у него встопорщились от удовольствия.
Между делом я сходил в холл с ведром и скребком. Меловой круг с угловатыми знаками так и лежал на полу с первой ночи, и завтра комиссия увидела бы его раньше, чем поздоровалась.
Скоблился мел тяжело, камень был шершавый, и знаки уходили из него неохотно, по одному. Призраки подтянулись к холлу без зова и стояли молча: Эльза у лестницы, Генрих у стены, Конрад в дверях. Никто не комментировал, и тишина эта была другого сорта, чем рабочая.
Эльза отвернулась первой. Чашка выскользнула, ушла сквозь пол и вернулась, а графиня так и стояла лицом к окну, пока я не домыл последний знак.
Затем вернулся к основной работе и связал все три стойки досками и поставил диагональные раскосы. Сверху нагрузку принимал общий прогон, снизу широкие подкладки лежали на проверенных каменных опорах.
Я провёл ладонью по дереву — по привычке, которой заканчивал каждую смену тридцать лет. Дерево было тёплое от работы, моей и своей.
Система дождалась жеста и развернула окно.
Выполнено противоаварийное усиление: главный зал, центральная балка.
Пересчёт прогноза: 82 дня → 147 дней.
Целостность магического объекта: 40% → 41%.
Я перечитал последнюю строку дважды. Один процент за три стойки и день работы. Смешная цифра для любого заказчика и очень серьёзная для меня: стабильность привязки шла пропорционально целостности, и сегодня я ставил опоры не только под балку. Под себя я их тоже ставил, по проценту за смену.
Усталость пришла под вечер. Тело гудело в тех местах, где положено гудеть после смены, и даже это гуденье было моложе и добрее моего прежнего.
Я собрал инструмент, сложил у стены и оглядел зал. Потом мысленно потянулся к Системе: общий вызов.
Призраки и Тихон собрались за минуту.
— Короткая планёрка, — сказал я и обвёл всех взглядом. — Сначала по сегодняшнему. Мартин: брус твой стоит в опорах, свилеватый забракован верно. Конрад: средняя стойка стоит под твоей пробоиной, расчёт ты поправил правильно. Эльза: гнёзда твои приняли нагрузку, как родные, строителям твоей молодости моё уважение. Генрих: протокол и доска. Тихон: жучок и пустота. Балка получила два месяца жизни сверху, замок — процент целостности. Работали вы сегодня как настоящая бригада. Спасибо.
Стало тихо. Благодарностей от меня этот дом ещё не слышал, и теперь личный состав переваривал новинку: Эльза расцвела и приготовилась что-то говорить, Конрад сделал вид, что ему всё равно, и потемнел от удовольствия, Мартин кивнул один раз, Тихон умылся с показным равнодушием. Генрих Карлович откашлялся в бакенбарды:
— Зафиксировано, — сказал он, и прозвучало это торжественнее любого тоста.
— Теперь главное, — я дождался общего внимания. — Завтра в одиннадцать сюда приедет комиссия Магбеза. Замерят фон, сверят с учётным и решат, оставаться этому замку с нами или уходить государству. Фон у нас выше учётного в полтора раза, и об этом они узнают через десять минут после приезда.
Личный состав переглянулся. Чашка Эльзы застыла на блюдце.
— Так вот, — сказал я. — Слушайте, как мы пройдём эту проверку.