Глава 17

Тишину сломал Конрад.

— Так я вроде говорил, что по слухам здесь клад есть, — рыцарь оживился и потянулся почесать затылок. Латная призрачная перчатка проскребла по шлему, железо взвизгнуло о железо, и звук этот его нисколько не смутил. — Уже искал, когда скучно было. Всё облазил. Но ничего.

— Клада в Западной башне нет, — ответил я. — Ходил уже проверять.

Морфеус выразился про ту легенду коротко: придумал один идиот, чтобы люди ходили нарушать его покой. Зато следом ворон обронил в мешок с кормом, что всё ценное в этом замке лежит глубже, чем мы роем. Отсылка к какому-то месту у него получилась, а вот понять из неё хоть что-то пока не выходило.

— Кроме слухов, в этом замке нет ничего ценного, — сказала Эльза. Голос у неё звучал слишком ровно для женщины, у которой минуту назад чашка ушла сквозь пол. — Всё, что могли, уже растаскали за годы. А некоторые до сих пор приходят и пытаются что-то найти, — она хмыкнула.

Чашка до сих пор так и лежала где-то под полом. Я за этим следил.

— У меня из ценностей только растения, — отозвался Мартин из дверного проёма. Подумал и добавил: — И паучки.

— Генрих Карлович? — продолжил я.

Полицмейстер расправил мундир и откашлялся в бакенбарды.

— Видите ли, хранитель. Понятие ценности юридически размыто. Опись имущества последний раз составлялась при прежнем владельце, в неё я допущен не был, а свидетельствовать о том, чего не видел лично, мне не позволяет протокол. Достоверно установленных ценностей, таким образом, за мной не числится.

Формулировку он выстроил безупречно: ни да, ни нет, и ни слова лжи. Однако бакенбарды при этом дрогнули.

— То есть про тайники вы не знаете, — сделал вывод я.

— Этого я не говорил, хранитель. Я сказал, что не могу свидетельствовать. Разница, согласитесь, существенная.

— Соглашусь. Тогда спрошу иначе: вы слышали о хоть чём-то ценном в этих стенах?

— Слухи не входят в число доказательств, — Генрих Карлович заложил руки за спину, и в глазах его зажёгся огонёк, который я уже научился узнавать. — А пересказ слухов роняет достоинство мундира. Вы ведь не хотите, чтобы я ронял достоинство мундира?

Допрашивать полицмейстера было всё равно что играть в шахматы с их же учебником. Удовольствие от процесса получала ровно одна сторона.

«Хозяин, я уже всё про них понял, — Тихон сидел на столе, обернув лапы хвостом, и смотрел на Генриха в упор. — Усатый увиливает. Дама врёт. Садовник сказал правду, только она у него мелкая, про паучков».

Кот перевёл взгляд с полицмейстера на графиню. Призраки его, разумеется, не слышали и продолжали держать лица.

Переводить я не стал. Расклад и так читался ясно: есть в этом доме что-то, что отдавать они не хотят.

— Ладно, — сказал я и поднялся. — Поговорим иначе. Если мы не найдём финансирование, замок уйдёт государству и под снос. Вы исчезнете. Все. Так что, хотите вы того или нет, вам придётся с этим помогать.

— Мы спросим у остальных, — сказала Эльза.

— Вы уже уходили спрашивать, — ответил я. — И что они вам рассказали по прошлому вопросу?

Она отвела взгляд и сложила руки за спину. Конрад изучал столешницу с вниманием, которого та не заслуживала за все свои века.

Ответил Мартин.

— Любой сущности нужно время, чтобы привязаться к замку, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Душа должна понять, хочет она остаться здесь, в посмертии, или уйти на тот свет. Пока нет точного ответа, так и будет ходить непривязанной. Такова воля бытия.

— Долго прошлый так может ходить?

— Долго. Смотря что его держит. Магии здесь хватает для любого исхода, не то что в других местах. Хоть вечность может определяться.

— И что держит прошлого? — спросил я, хотя это и было очевидно.

— Месть, — Мартин посмотрел мне в глаза. — За то, что его телом воспользовались после смерти.

— А так бы оно просто сгнило, — Эльза достала руки из-за спины, и на ладони у неё стояло блюдце с чашкой. Появлению этого сервиза она даже не удивилась. — Мы хотя бы нашли ему применение.

Она пригубила из пустой чашки, и жест вышел таким привычным, что на секунду я поверил в чай.

Вывод я записал себе без бумаги. Прошлого держит месть, значит, уйти он сможет двумя путями: отомстить или смириться. При условии если не захочет остаться здесь вместе с остальными.

— Допустим, что-то знают ваши другие, — сказал я. — В таком случае даю вам новый срок. Три дня. Нам нужно собрать деньги на ремонт как минимум Западной башни. Все сроки прописаны в завещании, закончить работы надо в течение года. По моей смете это от двух миллионов, самый минимум. Замок древний, антиквариата, в том числе магического, здесь может быть полным-полно. Задача вполне реальная.

— Три дня, — повторил Конрад и опустил ладонь на рукоять. — А если остальные молчать будут? Могу поговорить по-своему. С Крысом, к примеру, у меня давний разговор не закончен.

— Отставить, — сказали мы с Генрихом Карловичем одновременно, и полицмейстер посмотрел на меня с внезапным уважением.

Всё-таки войны среди сущностей мне здесь не нужны.

Графиня фыркнула.

— Эльза, — обратился я к ней. — Ты сказала, что некоторые до сих пор пытаются здесь что-то найти.

— Да, ходят, — она наконец подняла на меня взгляд, и в голосе прорезалась театральная злоба, отрепетированная явно не за один век. — Терроризируют наш замок. Лев с ними сладить так и не смог. Сколько ни гонял. Может, у вас получится.

— Может, и получится. Сколько их?

— По-разному. Приходят они не каждую ночь. Но всегда после полуночи и всегда к одному месту.

— К какому?

Эльза посмотрела на меня поверх чашки, и театральность из взгляда ушла.

Дальше она рассказывала, я спрашивал. И к концу разговора у нас был план.

— Все свободны, — огласил я. — Три дня на поиски у вас есть. Отсчёт пошёл.

Личный состав растворился по стенам. Эльза уходила последней, и чашку она держала обеими руками.

«Зачем ты их отпустил? — Тихон проводил графиню взглядом и повернулся ко мне. — Они же врали. Они точно знают про все ценности. Сколько они здесь живут, хозяин, посчитай».

— Силками из мёртвых ничего не вытащишь, — ответил я. — Занятие по умолчанию бесполезное. Живого можно прижать сроками или деньгами, а этим торопиться некуда. Лучше скажи, что сам вынюхал. Может, нашёл что ценное?

«Разговоры я в стенах слышал, — кот принялся вылизывать лапу с достоинством существа, сдающего отчёт по собственному графику. — Эльзы с этим усатым».

— Генрих Карлович.

«Вот, да. Обсуждали, продашь ли ты. А вот что именно продашь ли, не сказали».

Кусок мозаики лёг рядом с остальными. Картинка пока не складывалась, зато рамка у неё уже была: в замке лежит нечто, продажи чего призраки боятся.

Перед сном я потянулся к Системе и сформулировал запрос коротко: сердце замка.

Запрос принят.

Загрузка…

Строчка повисла перед глазами и застыла. Я подождал минуту. Загрузка не двигалась. Подождал ещё три, лёжа уже в кровати, и выругался про себя: за неделю Система спотыкалась в который раз на самом интересном.

Одеяло я натянул повыше. Весна весной, а ночами в замке стояла холодрыга: отопление сюда в своё время провели, трубы шли по стенам честно, но грели они еле-еле, на четверть от положенного.

Контур у двери гудел на грани слышимости. Под этот гул я и уснул, впервые в новом мире зная точно, что этой ночью в меня никто не попытается вселиться.

Спал как убитый, в хорошем смысле слова.

В семь утра сквозь перекрытия ударил Рамштайн. Первая из двух дневных песен, по ней в этом доме можно было проверять часы, и будильник на телефоне я вчера даже не заводил.

Душ обжёг холодом: вода в замке шла только из скважины, ледяная в любое время года. В пятьдесят я бы после такого душа полдня слушал собственную поясницу. Тело двадцати пяти лет отфыркалось, растёрлось полотенцем до красноты и потребовало завтрак, и к этой его особенности я до сих пор относился с недоверием, как к смете, где всё сошлось с первого раза.

Оделся я в вещи прошлого, привезённые из квартиры: джинсы, свитер, ботинки. Разложить всё это по местам я успел ещё третьего дня, а добрую половину коробок пристроил на кухню.

У выхода из спальни я остановился.

Обнаружил, что дверная ручка сгнила.

Точёное дерево рассыпалось трухой прямо на стальном стержне. Знакомый почерк, второй экземпляр в коллекции после кухонной притолоки.

Ночью он пытался пробраться внутрь. Контур не пустил, и злость ушла в ручку.

Я вот даже не знал, радоваться этому или нет. С одной стороны, «Бастион» отработал свои пятьдесят тысяч честно. С другой, враг ходил поблизости, каждую ночь и без выходных.

Отложив эту мысль, я позвонил Альбине. Она взяла на втором гудке, и по звуку на том конце шуршали бумаги.

— Виктор Александрович, доброе утро! Я уже в фирме, я всё помню: сегодня еду на объект, у меня список, я его вчера ещё составила!

— На объекте с земли и со второго яруса проверь крепление лесов к стене, диагональные связи и опорные пятки. Особенно внимательно — третий ярус, всё с фотофиксацией. До моего приезда на верхний настил никому.

— Записала! Крепление, фото, настил! — на том конце явно загибались пальцы, я это слышал по паузам. — А ещё?

— Ещё жду документы по второму объекту. Заказчик обещал неустойку до пятницы, полностью. Мне нужно, чтобы обещание стало бумагой: гарантийное письмо с датой и суммой, счёт на триста тысяч, отказ от договора, оформленный официально. Отправь сегодня, вежливо и с уведомлением.

— Сделаю! Виктор Александрович, а если они начнут тянуть?

— Тогда в понедельник у них будет иск. Но об этом им пока знать не обязательно.

— Поняла, молчу как рыба! Ой, Виктор Александрович, а как там наши? Ну, жильцы. Эльза, Конрад, все остальные?

— Работают над собой.

— Передавайте привет! То есть нет, стойте, Конраду не передавайте, он в прошлый раз сказал, что приветы без строевого смотра не принимает…

— Альбина. Объект. Список.

— Уже еду! Хочу всё сделать сегодня, чтобы завтра помогать вам в замке!

Она отключилась, а я остался с арифметикой. Государству я должен триста тридцать, из десяти дней прошёл один. Неустойка закрывает триста, аренда квартиры и касса фирмы добирают остаток с небольшим запасом. Схема держалась на слове человека, которому я не верил, и на скорости банковских проводок, но других схем у меня не было.

Без этого забот тоже хватало. Начать я решил с той, что торчала из двери.

И сперва отправился в кладовку за стройматериалами. Ручки нашлись в жестяной коробке из-под леденцов, четыре штуки, все разные.

Пластиковую я отложил сразу: ставить такое на дубовую дверь позапрошлого века означало расписаться в собственной профнепригодности. Ещё две отпали по размеру гнезда. Осталась латунная, точёная, с гранёной шейкой, ровесница двери или около того. Родная вещь для родного места, за такие совпадения на объектах я обычно доплачивал антикварам, а тут она лежала в коробке из-под леденцов и ждала.

К ней я прихватил стамеску, отвёртку, масло в маслёнке с длинным носиком и ветошь.

Наверху работа пошла по накатанной, руки такие вещи помнят без головы.

Труху я счистил ветошью, остатки ручки снял, а квадратный стержень вынул из замка и осмотрел. Сталь цела, грани не слизаны, гниль по металлу не ходит. Хуже могло быть с замочным брусом дверного полотна: уйди поражение глубже в дуб, пришлось бы выбирать повреждённую древесину и ставить протез из старого дуба.

Я снял стамеской тонкий слой вокруг отверстия. Под серой поверхностью открылось здоровое дерево, плотное, с медовым отливом. Поражение взяло миллиметра два, дальше дуб не пустил. Почти два века выдержки в магическом замке что-то да значат.

Стержень я вернул на место, ручку плотно посадил на квадрат и затянул стопорный винт.

Маслёнка с длинным носиком дотянулась до каждого шарнира. Три капли сверху, три в зазор, дверь туда-сюда десяток раз, и скрип растворился. Дверное полотно пошло мягко, с той сытой плавностью, за которую я всегда прощал старым дверям их вес.

— Неплохое начало ремонта, — сказала Эльза из коридора. Она висела в паре метров от двери, ближе не подходила: граница контура читалась по её позе лучше всякой разметки.

— С чего-то надо начинать.

«Скрип, между прочим, был полезный, — заметил Тихон с подоконника в коридоре. — По нему я всегда знал, что ты выходишь. Теперь придётся полагаться на слух».

— У тебя же кошачий слух.

«Вот именно. Придётся полагаться. Работать придётся, хозяин».

Я убрал маслёнку и прикинул фронт на день. Ночной холод из головы не шёл: батареи еле тёплые, значит, каждую калорию тепла надо беречь, а окно в спальне сифонило по всему периметру, я чувствовал это вчера даже сквозь одеяло.

До котельной без денег и бригады руки пока дотянуться не могли. Окно было мне по силам уже сегодня.

Диагностика заняла десять минут и свечу из кухонного запаса.

Пламя я провёл вдоль рамы по всему периметру. У левого притвора огонёк лёг горизонтально, у стыка коробки с кладкой заплясал, над подоконником вытянулся и задрожал.

Система дублировала картину по-своему: щели подсветились жёлтым пунктиром, а поперёк каменной плиты легла красная нитка трещины, сквозной, через всю ширину.

Древесина рассохлась, замазка растрескалась и осыпалась кусками, штапики держались на честном слове и двух гвоздях. Обычное состояние окна, которое лет тридцать не видело ни маляра, ни стекольщика.

Я сходил в кладовую возле кухни. Брус и доски там лежали ещё с прошлой ревизии, а на стеллаже у стены нашлось то, на что я тогда не обратил внимания: запасные оконные створки, четыре штуки, под холстиной, и ящик с инструментом попроще подвального. Пакля висела мотками на гвозде. Хозяйство у деда прошлого было собрано с запасом на любую поломку, и этот запас теперь работал на меня.

Наверх я поднял паклю, конопатку, молоток, гвозди и банку с замазкой, задубевшей, но живой, если размять с маслом.

За окном меня уже ждали.

Эльза висела ровно напротив, на уровне третьего этажа, сложив руки на груди. Рядом парил Конрад, чуть выше и с видом коменданта на инспекции. Генрих Карлович держался поодаль и делал вид, что его здесь нет, получалось у него хуже всех.

Я открыл створку, и голоса ворвались в комнату все разом.

— Виктор! Это неслыханно! — Эльза начала, судя по разгону, давно. — Хозяин замка забаррикадировался от собственных привидений! Мы вынуждены висеть на улице, как какие-то горгульи!

— Горгульи служат водосливами, — заметил я. — Могу выдать желоб.

— Вы неисправимы! Между прочим, в этой комнате я двести лет любовалась закатами! У этого окна лучший вид на западную башню во всём замке, и теперь он достаётся человеку, который смотрит только на щели!

— Щели, Эльза, портят вид сильнее меня.

— Окно у тебя слабое, — Конрад проигнорировал нас обоих и постучал латным пальцем по воздуху перед стеклом. — Бойница должна быть. Узкая, со скосом внутрь. А это стеклишко любой арбалетчик возьмёт с двухсот шагов.

— Учту при штурме.

— При штурме, — рыцарь оживился и подплыл ближе, — первым делом жгут пристройки. Так что сарай садовника я бы на твоём месте…

— Конрад! — Эльза развернулась к нему всем корпусом. — Мартин вас, к счастью, отсюда не слышит!

— Потому и говорю сейчас.

— К слову о порядке, — Генрих Карлович подплыл ближе с видом инспектирующего лица. — За производством работ в моё время полагался надзор. Считайте, хранитель, что он у вас имеется. Бесплатно, добровольно и в трёх экземплярах.

Три пары глаз за стеклом подтверждали: с надзором на этом объекте проблем не будет. С финансированием, рабочими руками и отоплением будут, а вот с надзором нет.

— В моё время, — подал голос Генрих Карлович, — замазку варили на олифе и толчёном меле, по уложению строительной управы. Рецептура, смею заметить, была недурная. Ваша банка, судя по запаху, моложе меня, и это её не красит.

Замазка из банки пахла ровно тем, чем положено: маслом и мелом. Спорить с феноменальной памятью я не стал: она у него всё равно длиннее моей.

Работа пошла своим ходом. Щель между коробкой и кладкой я расчистил и прошёл конопаткой. Пакля уходила в зазор туго, слой за слоем, и молоток подбивал её с глухим войлочным звуком. Слишком плотно я не забивал, чтобы не распереть старую коробку.

Комиссия за стеклом комментировала каждое движение.

— Левее берите, хранитель, там дует сильнее, я вижу по пыли.

— Паклю в моё время смолили. Против гнили.

— Против гнили у нас теперь отдельный специалист завёлся, — сказал я, и за окном стало тихо. Шутка вышла так себе, зато честная.

После патли следовало покрыть известняковым раствором, но это я сделаю попозже. По правилам для исторически зданий паклю открытой нельзя. Она не обеспечивает долговечной воздухо- и влагозащиты, может набирать влагу и со временем способствовать загниванию коробки.

Трещину в подоконнике я оставил на десерт, и подошёл к ней с отдельным интересом.

Плита каменная, известняк, разлом сквозной: замазкой такое лечится до первых морозов, жёстким цементом до вторых, после чего начнёт крошиться сам камень. По-хорошему сначала следовало проверить опирание плиты и понять, живая ли трещина. Стабильную можно было заполнить совместимым известковым составом, подвижную пришлось бы усиливать или менять плиту. Но у меня в активе со вчерашнего дня числился инструмент поинтереснее.

Я положил ладонь на камень, поверх трещины, и потянулся к ней тем же внутренним движением, каким тянулся к Системе. Сначала не происходило ничего. Потом под ладонью потеплело, тепло стянулось в линию, точно по разлому, и пошло вглубь, а вместе с ним из меня потянуло силы, ровно и сильно, как воду через хороший насос.

Камень под рукой шевельнулся. Звук был тихий, сухой, с таким шорохом смыкается прижатый шов.

Применение дара: Укрепление, уровень 1.

Объект: плита подоконника, известняк. Трещина сквозная.

Результат: целостность восстановлена.

Ресурс носителя: исчерпан.

Восстановление: 2 часа.

Красная нитка перед глазами погасла. Я провёл пальцем по камню: гладко, шва нет, будто плиту вчера положили.

А потом пол качнулся, и я сел на кровать, потому что ноги решили этот вопрос без меня.

Руки дрожали. В глазах плыло, по спине катился пот, сердце колотилось где-то в горле. Тело сообщало, что рабочая смена окончена, убедительно.

— Виктор! — Эльза прижалась к самому стеклу. — Что с вами? Вы побледнели! Вы слышите меня?

— Слышу, — я поднял ладонь. — Норма. Перекур.

Тихон возник в дверях раньше, чем я договорил. Вспрыгнул на кровать, прошёлся по одеялу, потоптался и улёгся мне на колени всем весом, тёплый и тяжёлый. На него система защиты комнаты не распространялась.

«Лежи, хозяин. Я послежу».

— Мне работать надо.

«Вот и работай. Лёжа. Ты теперь грелка, это тоже работа».

Минут через десять дрожь ушла, ещё через пять я смог встать, аккуратно переложив грелку на подушку. Расклад по дару сложился сам, и тянул он на отдельную строку крупным шрифтом. Одна трещина в одной плите стоит и моих собственных сил, и откат потом часа два. Про заливание стен магией можно забыть: дар у меня инструмент точечный, и совать его под каждую щель выйдет дороже щелей.

Встать я встал, но перед глазами всё ещё плыло, поэтому я выпил воды, поел и дождался окончания отката. К окну вернулся только через два часа, когда ноги снова перестали напоминать чужую собственность.

Теперь оставалась сама левая створка. Возиться со стеклом на весу я не собирался. Створка снялась с петель легко. Я уложил её на два табурета, осторожно вынул штапики и снял стекло. Оно легло на сложенное одеяло целым.

А стоило мне приподнять пустую створку, нижний угол гульнул, шиповое соединение разошлось, и обвязка сложилась ромбом прямо у меня в руках.

— Держи фланг! — рявкнул Конрад за окном.

Фланг я удержал, но створка отправилась в угол: клей в шипах умер от старости, перебирать её было дольше, чем заменить. Благо запасные лежали двумя этажами ниже, под холстиной.

Хотя в прошлой жизни я бы так делать не стал. Обычно в моей профессии оригинальные детали сохраняют, пока их ещё можно восстановить. Но здесь я буду не один день восстанавливать, лучше сразу заменю. А снятое уберу и займусь им позже.

В кладовой я стянул ткань со стеллажа и потянулся к верхней створке.

Рука остановилась на полдороге.

Ящик с инструментом стоял открытым, хотя закрывал я его сам. Черенок киянки рассыпался трухой, от рубанка осталась подошва с железкой в куче серой пыли, деревянная ручка ножовки стекла на дно ящика тем же прахом. Полоса поражения на каждом предмете шла вертикально, труха на ощупь была холодной и сухой.

Прошлый побывал и тут.

Я стоял над ящиком и считал ущерб. Киянка, рубанок, ножовка, два черенка про запас: по деньгам мелочь, по смыслу хуже. Он бил по инструменту второй раз подряд, методично, как бьют по складам снабжения. Дверные ручки, черенки, что дальше по списку, стремянки? Воевать он собирался долго и с пониманием, куда бить.

«Гнилью уже не пахнет, — Тихон появился на пороге кладовой и повёл носом, оценивая ящик издалека. — Совсем. Значит, был давно, часа два назад. Сейчас его поблизости нет, это я тебе говорю точно».

— Уже что-то.

«Хозяин, а можно мне дежурить у твоей двери? Снаружи. Я его чую раньше, чем он подходит, а орать я умею так, что твой контур покажется тебе колыбельной».

Я посмотрел на кота. Кот смотрел на меня со спокойной деловитостью существа, которое предлагает услугу по прейскуранту.

— Можно. Паёк удвою.

«Вот теперь разговор хозяина. Приступаю с полуночи».

За целым рубанком пришлось отдельно спуститься в подвал. Потом вернулся в кладовую у кухни.

Запасную створку я выбрал крепкую, с целыми шиповыми соединениями; по размеру подошла вторая сверху.

Наверху сначала примерил её в проёме, разметил положение петель и оконной завёртки, после чего снял рубанком пару миллиметров с притворной кромки. Перенёс со старой створки петли и запорный прибор, ещё раз проверил ход и только затем снова уложил створку на табуреты.

Фальц я очистил от пыли и остатков старого состава, проолифил и дал дереву впитать масло. Края сохранённого стекла освободил от замазки, уложил стекло на тонкую постель из свежей и закрепил штапиками, посаженными на ту же замазку. Тонкие гвозди забивал параллельно стеклу, чтобы не расколоть его. Снаружи вытянул непрерывный скошенный шов замазки, закрывая стык стекла с деревом. Только после этого осторожно навесил створку и проверил ход.

Свеча прошла вдоль рамы второй раз. Пламя стояло ровно у притвора, ровно у стыков, ровно над свежей замазкой. У подоконника огонёк даже не вздрогнул.

Жёлтый пунктир перед глазами погас, и Система подвела итог отдельной строкой.

Помещение: спальня хранителя.

Ограждающие конструкции: удовлетворительно → хорошо.

Теплопотери: снижены.

Оценку «хорошо» этот дом получал от Системы при мне впервые. Начало было положено, пусть и размером в одно окно.

— Принимается, — объявил Конрад за стеклом. — Для небоевого сооружения сойдёт.

— Уютно, — согласилась Эльза, разглядывая окно с таким видом, будто лично руководила процессом. — Хоть и без гардин. Гардины, Виктор, я вам подберу, у меня безупречный вкус, все так говорили.

Говорили ей это лет двести назад, но спорить о занавесках с графиней я не стал бы и за деньги.

Вечер садился быстро, по-весеннему. Сквозь перекрытия прокатилась вторая дневная песня.

Я собрал самый необходимый инструмент и сложил его в спальне у стены, подальше от двери. Позвонила Альбина, отчиталась короткими очередями: крепление в норме, бригада на настил не лезла, письмо заказчику ушло с уведомлением, ответа пока нет. День закрывался с плюсом по всем пунктам, кроме одного.

Строчка «Загрузка…» так и висела у меня перед глазами с ночи, без движения. Я подёргал запрос ещё дважды. Система молчала.

Оставался источник понадёжнее.

— Эльза, — сказал я в сторону окна. — Вопрос. Что такое сердце замка?

Графиня опустила чашку.

— Идёмте, — сказала Эльза. — Я покажу. Хорошо, что вы спросили сейчас.

— Почему сейчас?

— Потому что без этого, — она уже плыла вдоль стены к лестнице, и голос её остывал с каждым словом, — рабочих сюда лучше не пускать.