Глава 18
Генрих Карлович догнал нас на лестнице. Плыл он следом медленно, и бакенбарды его подрагивали от возмущения на каждом метре пути.
— Эльза! — окликнул он графиню.
Она продолжала плыть по коридору, держа чашку на весу и глядя прямо перед собой. Весь её вид сообщал, что решение принято и обсуждению не подлежит.
— Эльза, ты снова нарушаешь правила! Это немыслимо! — голос полицмейстера загудел в каменных стенах, и с оконного карниза посыпалась мелкая пыль.
Графиня остановилась. Чашка выскользнула у неё из пальцев, ушла сквозь пол и тут же вернулась на ладонь. Эльза обернулась и ответила с терпением, отточенным явно на этом же собеседнике:
— Генрих, ты уже надоел со своими правилами. Лезешь с ними в каждую дырку и не можешь включить банальную логику.
Она повела рукой с чашкой в мою сторону.
— Виктор теперь хозяин замка. В ближайшие недели он привезёт сюда рабочих, чтобы этот замок сохранить. Ведь и ты, и я не хотим отправиться на тот свет.
— Скорее не можем, — мрачно хмыкнул Генрих Карлович.
— Это уже другой вопрос. Мы как минимум не знаем, что там. А здесь нам хорошо.
— Правильнее сказать, что нам тут привычно, — хмыкнул он второй раз.
— Так вот, — голос Эльзы стал жёстче. — Если рабочие начнут работы и столкнутся со всякого рода странностями, сюда больше не приедет ни одна бригада. Помнишь, такое уже бывало? В восемьдесят пятом. Когда Лев хотел починить северное крыло.
— Помню, — Генрих Карлович хмыкнул в третий раз.
Хмыкал он коротким гуденьем в нос, и бакенбарды при этом вздрагивали, как усы у моржа. Смеяться было неуместно, я и держался изо всех сил.
Попутно я отметил и другое. Графиня её века спорить с мужчиной так, в лоб, с «банальной логикой» наперевес, попросту не могла: этому не учили, за это наказывали. Либо посмертие сильно меняет людей, либо в Эльзе сидела ещё одна загадка, до которой у меня пока не доходили руки.
«Дама сейчас победит, — сообщил Тихон. Кот шёл рядом со мной, хвост трубой, и наблюдал за спором с трибуны знатока. — Усатый уже гудит вполсилы. Это у него отступление».
— Мы должны помогать хозяину, а не вставлять ему палки в колёса! — Эльза повысила голос.
— В этом замке всё ценное, а он только и ищет, что бы продать, — отчеканил Генрих Карлович. — Это наследие всех, кто жил здесь до вас.
— И сколько это наследие стоит? — спросил я. — В деньгах.
— Оно бесценно. Как минимум для всех обитателей замка.
Говорил он о чём угодно, кроме денег, это читалось по тону. Потом полицмейстер поднял взгляд на Эльзу, и фигура его качнулась, будто под ним дрогнула невидимая опора.
— У нас был уговор, — закончил он тихо.
— Уговор был со Львом, — ответила Эльза. — А Льва больше нет.
— Если ты сейчас покажешь его им, то будь уверена: завтра сюда привезут с десяток специалистов и заберут его из замка.
— Не заберут, — сказал я, и оба призрака повернулись ко мне. — Если вы сможете объяснить, почему этого делать не стоит. Генрих Карлович, вы переживаете за замок. Я тоже. У нас с вами одна цель.
Полицмейстер молчал. Фигура его истончалась на глазах, сквозь мундир проступила стена коридора и трещина на ней, подсвеченная Системой жёлтым. Он колебался между «остаться» и «раствориться» в самом прямом смысле, какой только возможен для призрака.
— Если его забрать, — выдавил он наконец, — то что реставрируй замок, что не реставрируй. Вопрос времени, когда он обрушится.
«О как, — Тихон сел и обернул лапы хвостом. — Начальник, я передумал. Дослушаем».
— Как я понял, мы идём к чему-то ценному, — сказал я ровно. — И от этого ценного зависит жизнь замка. Пока не понимаю, каким образом. Объясните на месте, и я даю слово: мы договоримся о том, чтобы это не продавать и не выносить за пределы замка. Вас это устроит?
Слово хранителя в этом доме весило больше любой подписи, я успел в этом убедиться. Генрих Карлович посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на графиню. Фигура его уплотнилась, бакенбарды замерли, и он выпрямился по стойке смирно.
— Устроит, — кивнул он.
— Вот и отлично! — Эльза хлопнула в ладоши. Чашка ушла сквозь пол и вернулась раньше, чем стих хлопок. — Тогда за мной!
Она поплыла дальше, и мы двинулись следом.
По пути коридор прошёл под комнатой Конрада. Сверху сквозь перекрытие давило «Sonne», басы гуляли по кладке, и пыль на подоконниках вздрагивала в такт. Генрих Карлович проплыл этот участок с демонстративным ускорением. Эльза задержалась на секунду, подняла глаза к потолку, и по её лицу прошло выражение человека, который воевал с этим столетиями и однажды подписал капитуляцию.
Эльза привела нас в главный зал.
Тот самый, с центральной балкой. Три мои опоры стояли под ней, как я их и ставил, и Система держала над ними спокойную жёлтую строку с прогнозом в сто сорок семь дней. Свет из трёх узких окон на восточной стене падал косыми полосами, и в них медленно кружилась пыль.
«Чисто, — Тихон повёл носом, не дожидаясь вопроса. — Гнилью не пахнет с самого утра. Паёк, напоминаю, удвоенный».
— Помню я про паёк.
Зал тянулся метров на двадцать в длину и десять в ширину. Плиты пола местами потрескались, местами просели, у дальней стены темнел камин, огромный, с широкой полкой, на которую встали бы пятеро в ряд.
Эльза подплыла к стене справа от него и указала на участок кладки, ничем не выделявшийся среди соседних: серый камень, швы, зелёный мох в трещинах.
— Вот здесь. Сюда нужно нажать. Я не смогу этого сделать: в этом зале я не могу взаимодействовать с предметами.
Я подошёл к стене. Тихон обнюхал плиты у плинтуса, прошёлся вдоль кладки туда и обратно.
«Чисто, начальник. Работай».
Я положил ладонь на камень. На ощупь он был прохладный, обычный, но под пальцами, глубже холода, отозвалось знакомое тепло. Дар откликнулся сам, без запроса, и Система мигнула.
Обнаружено скрытое помещение.
Тип: хранилище Сердца замка.
Состояние: повреждено.
Уровень доступа: владелец. Подтверждён.
Я посмотрел на Эльзу. Она кивнула.
Камень поддался легко, утопился в стену на пару сантиметров, и в глубине кладки щёлкнул механизм, глухо и тяжело, как засов сейфа.
Секция стены справа от меня сдвинулась. Из растущей щели повалила пыль, густая, плотная, я прикрыл рот рукавом и переждал. Проём открылся в рост человека, и за ним стояла темнота, глухая, без единого отсвета.
Пока оседала пыль, я осмотрел торец сдвинувшейся секции, и руки у меня зачесались сами. Плита в полметра толщиной ходила на скрытом шарнире, снизу угадывался противовес, и весь узел, судя по лёгкости хода, работал без смазки и обслуживания дольше, чем существует моя профессия. Мастера, который это собрал, я бы взял в бригаду не глядя, на любых условиях.
— Туда, похоже, столетиями никто не ходил, — сказал я.
— Тридцать три года, если быть точным, — отчеканил Генрих Карлович.
Я включил фонарик. Луч рассёк темноту и упёрся в узкий коридор, уходящий в толщу стены. Камень там был другой: светлый, почти белый, и после серой тевтонской кладки это било по глазам сразу.
Воздух тоже был другой. Сухой, с лёгким минеральным привкусом, без вечной замковой сырости. И тёплый: градусов на пять выше, чем в зале, причём батарей здесь не водилось отродясь. Грели сами стены.
— Электричества здесь нет, как понимаю.
— Не проводили, — ответил Генрих Карлович. — Лев считал, что это место должно оставаться закрытым ото всех.
— Нам сюда, — Эльза скользнула в проём.
Призрачные фигуры в темноте светились слабо, голубовато, и толку от этого свечения было чуть. Фонарик работал лучше. С каждым шагом в луч попадали детали, которые не вязались с остальным замком: стены гладкие, отполированные, ни трещины, ни шва.
Система подсвечивала их зелёным. Этот цвет в её исполнении я видел впервые: до сих пор вся палитра начиналась с жёлтого и уходила в красное.
«Тут пахнет грозой, — Тихон шёл у моей ноги, и шерсть у него на загривке стояла дыбом. — Носом чую: место старше усатого. Держись ко мне поближе, начальник».
Коридор вывел нас в помещение, круглое, метров пять в диаметре, с купольным потолком. Тот же белый камень, колонны по периметру, гладкие, без капителей. Пол под слоем пыли держал мозаику: спирали и круги, геометрия, в глубине угадывались голубой и золото.
Тихон прошёлся по ней первым, оставляя цепочку следов в вековой пыли, и уселся ровно в центре ближайшего круга.
«Тёплый пол, — доложил он. — В остальном замке холодный, а тут тёплый. Начальник, я оцениваю это помещение выше всех остальных. Включая кухню».
Выше кухни у Тихона до сих пор не поднималось ничто в этом мире.
— Античная работа, — сказал я вслух, потому что молчать над таким не получалось. — К тевтонской готике тринадцатого века отношения не имеет. Замок построили поверх.
Так делали: крестоносцы ставили крепости на старых фундаментах, на римских виллах, на прусских городищах, камень экономил время и деньги во все века. Только здесь не было ни того, ни другого. За тридцать лет я вынимал из-под фундаментов битый кирпич, кости и одну монету шестнадцатого века, а мозаичный пол с золотой смальтой видел живьём впервые.
В голове щёлкнуло, и на место встала фраза, брошенная вороном в мешок с кормом. Всё ценное в этом замке лежит глубже, чем вы роете. Морфеус знал про это место. Откуда знал и что знает ещё, я собирался спросить при следующей доставке корма.
В центре помещения стоял постамент: белый камень, квадратное сечение, высотой мне по пояс. На нём лежала шкатулка из той же породы.
— Так. И что это такое?
— Открывайте, — улыбнулась Эльза.
— Нет. Сперва рассказывайте, что внутри, как договаривались. Я в этом замке уже ходил к одному существу с мешком кошачьего корма. Сюрпризов мне хватило.
Эльза переглянулась с Генрихом Карловичем. Полицмейстер стоял у колонны, и сквозь его фигуру просвечивала мозаика на дальней стене.
— Это родовой артефакт, — сказала графиня. — Он никогда не причинит вреда тому, в ком течёт кровь рода Вернер. Так что смелее.
Про то, в ком ещё течёт кровь рода, я вспомнил без подсказок. Мысль эту я убрал подальше, до спокойных времён, но убралась она неохотно.
— Тогда почему его должны бояться рабочие?
Эльза помолчала, и театральность сошла с её лица.
— Этот артефакт напитывает энергией стены. Именно он делает замок магическим объектом. Но он повреждён. Если рабочие полезут в кладку и заденут каналы, которые проходят внутри стен, сердце ответит выбросом. Тем, кто не несёт кровь рода, будет очень плохо. В восемьдесят пятом рабочий Льва пробил стену в северном крыле и попал в канал. Его отбросило на три метра, сломало руку и рёбра. Бригада разбежалась в тот же день, и больше Лев людей сюда не приводил. Чинил всё сам.
Я перевёл взгляд со шкатулки на полицмейстера. Генрих Карлович стоял так, как стоят возле гроба.
— Лев называл его Сердцем замка, — проговорил он тихо.
— Сердце замка, — повторил я и поднял крышку.
Она пошла легко, без скрипа. Внутри, на тёмно-синей бархатной подкладке, выцветшей по краям, лежало сердце. Каменное, размером с мой кулак, из того же белого камня, что и постамент. Поверхность его покрывали трещины, мелкие и крупные, и из них сочился тусклый голубоватый свет.
Свет мерно бился. Я смотрел на него секунды три, прежде чем понял, что ритм мне знаком: он совпадал с моим собственным пульсом.
Обнаружен родовой артефакт: Сердце замка Хорбрунг.
Состояние: критическое. Целостность: 14%.
Функция: поддержание магической инфраструктуры объекта.
Требуется починка.
Возможности дара «Укрепление»: достаточны для частичной починки.
Предупреждение: возможны побочные эффекты. На данном этапе предугадать их невозможно.
Без починки магическая составляющая объекта начнёт необратимо разрушаться через 58 дней.
Пятьдесят восемь дней на бумаге. В жизни меньше: ремонт западной башни заденет каналы в стенах задолго до этого срока, и первый же перфоратор устроит повторение восемьдесят пятого года. Бригаду я по завещанию обязан запустить в ближайшие недели, деньги на возврат аванса горят своим счётом, и оба таймера сходились в одну точку: чинить сердце надо раньше, чем в кладку полезет живой человек без крови рода.
— Лев его чинил? — спросил я.
— Дважды, — Генрих Карлович шагнул ближе к постаменту. — Оба раза терял сознание на несколько часов. Потом неделю не мог пользоваться даром. Зато после починки сердце работало стабильно, каналы в стенах никого не трогали даже при ремонте. Хватало на десятилетия.
— С каких процентов он поднимал?
— В первый раз, кажется, с двадцати. Во второй с десяти. Поднимал всегда до пятидесяти, так говорил он сам. А он сверялся с особым артефактом, который показывал ему состояние замка. У вас ведь он тоже есть.
— Система «Хранитель».
— Она самая, — полицмейстер качнул бакенбардами. — Она передаётся по наследству вместе с кровью, от хранителя к хранителю. И дар у Льва был ваш, то же самое Укрепление. Только замок при нём спал, фон его Лев брать не мог, тянул всё из себя. Вы в других условиях, Виктор Александрович. Пробуждённый замок делится силой с хранителем, и расти вы будете быстрее, чем рос он.
Я переваривал это молча. Та же Система, тот же дар, та же кровь. Разница между нами со Львом сводилась к одному слову.
— Почему замок пробудился только со мной? Лев прожил здесь шестьдесят лет.
Призраки переглянулись. Пауза вышла длинной, и заполнять её никто не спешил.
— Мы не знаем, — призналась наконец Эльза. — Может, копилась энергия, и её попросту не хватало. А может, сыграли роль намерения. Лев берёг замок. Вы пришли его отстроить. Для старых стен это разные вещи.
«А может, замок понял, кто тут всех кормит, — вставил Тихон из своего круга. — Я вот понял за один вечер».
Ответ был из тех, что порождают три новых вопроса, и все три я сложил в ведомость, к висящим хвостам.
Расклад на столе лежал простой: без починки нельзя запускать бригаду, без бригады завещание отберёт у меня замок. Про то, что случится с личным составом при сносе, мне уже рассказывали на планёрке, и повторения этой лекции не требовалось.
— Я могу починить его. Сейчас.
Слова легли в тишину, и тишина эта была плотнее той, что стояла на планёрке. За тридцать лет я подписывал акты на объекты, где ошибка стоила бы людям жизни, и рука не дрожала. Здесь акт подписывался на самого себя, и разница ощущалась, врать не буду.
— Виктор, может быть, не стоит торопиться? — Эльза подплыла и положила призрачную ладонь мне на локоть. Сквозь свитер прошёл лёгкий холодок. — Вы только стали хозяином. Мы можем найти специалиста, проконсультироваться…
— Специалист у нас уже был. Продержался на объекте сорок пять секунд, — напомнил я. — Очередь из желающих ехать в этот замок я пока не наблюдаю.
Генрих Карлович выпрямился, и на его лице что-то сдвинулось. Хмыканья не последовало, уклончивой формулировки тоже. Полицмейстер молча пересматривал какой-то свой протокол на мой счёт, это читалось по лицу.
— Есть ещё одно обстоятельство, — начал Генрих Карлович и замолчал. Пауза тянулась, бакенбарды шевельнулись, и формулировку он проглотил, впервые на моей памяти. — Впрочем, неважно. Лев перед починкой отсылал всех из хранилища. Позвольте совет из протокола: сделайте так же.
— Отойдите, — согласился я. — Все. И живые, и мёртвые.
Тихон отступил к колонне, недовольно дёрнув хвостом. Эльза отплыла следом. Генрих Карлович остался у постамента по стойке смирно.
— Так, Генрих Карлович. Отойдите.
— Я остаюсь. На случай, если что-то пойдёт не так. Я знаю этот артефакт лучше остальных. Для меня можно сделать исключение.
Спорить с мёртвым о технике безопасности было занятием странным: убить его повторно всё равно бы не вышло. Я кивнул и повернулся к шкатулке.
Правая ладонь легла на камень.
Сердце было тёплым. Трещины под пальцами ощущались так же, как я чувствовал их в стенах замка: каждая тянула, ныла и просилась закрыться, только здесь их были десятки разом, и хор этот гудел под кожей.
Я активировал дар.
Тепло хлынуло из ладони в камень. С подоконником днём это не имело ничего общего: там я отдавал силу сам, порциями, а здесь артефакт тянул её из меня потоком, ровным, мощным. Ладонь налилась светом, кожу жгло всё сильнее, и я сжал зубы, чтобы не отдёрнуть руку.
Система замигала, выбрасывая строки одну за другой.
Починка: 16%… 19%… 22%…
Расход энергии дара: высокий.
Состояние носителя: допустимое.
Двадцать пять. Двадцать восемь.
Трещины под пальцами смыкались одна за другой, и каждую я слышал кожей. Перед глазами поплыли пятна, колени задрожали, в висках застучало на два счёта быстрее сердца, моего собственного, живого.
Тело требовало убрать руку. Но я держал ладонь на камне и считал проценты, потому что каждый из них равнялся куску стены, в который сможет безопасно войти чужой перфоратор.
Починка: 30%… 32%…
Расход энергии дара: критический.
Ресурс носителя: на исходе.
Тридцать два. Тридцать три.
Голубой свет в трещинах разгорался. Ярче, ещё ярче, и на тридцати трёх он вспыхнул так, что я зажмурился, а сияние продавилось сквозь веки, белое, ровное, заполнившее хранилище целиком и стёршее все тени.
Руку дёрнуло назад, как от оголённого провода, и меня отнесло на шаг от постамента.
Где-то сбоку зло зашипел Тихон, впервые на моей памяти.
В ушах звенело. Глаза после вспышки болели, я прикрыл их ладонью, мокрой от пота, и второй рукой поймал край постамента, потому что ноги в этот момент решили, что смена окончена. Пальцы правой кисти онемели, и покалывание растеклось от кончиков до самого запястья.
Проморгался я на счёт десять.
Система молчала. Ни итога починки, ни ошибки, ни привычной строки состояния.
— Любопытно, — раздался рядом голос Генриха Карловича. Полицмейстер склонился над шкатулкой и разглядывал её с протокольной обстоятельностью. — Свечение отсутствует. А ещё вот эта деталь… исчезла. Это… неожиданно.
— Генрих! — голос Эльзы сорвался с театральных высот на простой крик. — Само сердце исчезло! О чём ты вообще говоришь⁈
Я убрал ладонь от глаз.
Шкатулка стояла на постаменте открытой. Тёмно-синий бархат, вмятина по форме камня, выцветшие края.
Сердца в ней не было.
Генрих Карлович медленно выпрямился, повернулся к графине, и протокольный тон впервые на моей памяти его подвёл:
— Вот зачем ты меня сдала… раньше времени!
Так. Вот теперь происходящее мне совершенно не нравилось.