Глава 19
— Я тебя сдала⁈ — голос графини зазвенел. — Я спасала замок, пока ты сидел на своей тайне, как на сундуке!
— Ты нарушила уговор. Второй раз за вечер, между прочим.
— Твой уговор чуть не похоронил нас всех вместе с этими стенами!
— Мой уговор много лет держал это место в безопасности!
— Твой уговор держал хозяина в неведении, это разные вещи!
Фонарик я выронил при вспышке. Он лежал на полу, и свет рассеивался по мозаике, выхватывая из темноты спирали и золотую смальту. Я подобрал его, навёл луч на постамент и заглянул в шкатулку ещё раз, уже с близкого расстояния.
Сердца внутри не было. Я провёл пальцем по бархату. Ни крошек, ни пыли, ни следа перемещения. Собственное сердце в груди отстучало паузу и пошло дальше.
— Стоп. Оба, — сказал я, и спор оборвался. — Ссориться будете после смены. Где оно?
Вопрос я адресовал Генриху Карловичу. Именно он стоял ближе всех к шкатулке при вспышке, и именно он настоял на том, чтобы остаться.
— Не имею ни малейшего понятия, — полицмейстер развёл руками, и ладони его прошли сквозь край постамента.
— Врёте, — отрезал я.
Его спектакли мне уже напрочь надоели.
— Не при жизни и не в посмертии, — отчеканил он, выпрямляясь.
— Он правда не врёт, — Эльза отплыла от колонны и заглянула в шкатулку через моё плечо. — Он специально подбирает формулировки так, чтобы формально это была не ложь. Есть у него такая особенность, — добавила она тоном, каким сдают сообщника.
— Эльза, ну зачем? — возмутился Генрих Карлович, и бакенбарды его встопорщились, будто наэлектризованные.
Я смотрел на обоих и считал. Ругань есть, а паники нет. Если бы главный артефакт замка погиб или ушёл к вору, эти двое подняли бы на уши весь личный состав, а он здесь, судя по оговоркам, куда больше четырёх призрачных единиц. Значит, катастрофы не случилось, это что-то штатное для них и новое для меня.
— Теперь про «раньше времени», — я перевёл луч на полицмейстера. — Что вы имели в виду?
Генрих Карлович посмотрел на Эльзу. Графиня демонстративно изучала купол.
— Я обещал Льву, — выдавил он, и каждое слово шло с сопротивлением, как гвоздь из морёного дуба, — что новый хранитель узнает о сердце, когда будет готов. Лев мерил готовность даром и терпением. Эльза решила иначе.
— Эльза решила, что через две недели здесь будут рабочие с громкими штуками, — парировала графиня, не отрываясь от купола. — И времени на ваши недельные ухаживания у замка нет.
Правы были оба, в этом и заключалась неприятность. Виноватых в комнате не нашлось, только сердце из шкатулки это не возвращало.
— Генрих Карлович, — я заговорил тем тоном, каким разбирал с подрядчиками лишние кубометры бетона в актах. — Если вы хотите, чтобы мы с вами нашли общий язык, впредь советую вашу особенность на мне не использовать. Недоговаривание, подбор формулировок, обходные манёвры я расцениваю как попытку ввести меня в заблуждение. А я в этом замке единственный, кто может его сохранить. Мы друг друга услышали?
— Услышали, — кивнул он, и бакенбарды слегка улеглись.
В глазах его при этом зажёгся знакомый огонёк. Игру он сдавать не собирался, просто переносил её на другое поле. Я взял это на карандаш: на каждое его «не имею понятия» проверять, что именно он имеет.
— Ну вот, — Генрих Карлович обернулся к Эльзе. — Я же говорил, что нельзя раскрываться живым. Он уже разговаривает со мной как со злоумышленником. Завтра вызовет специалиста, чтобы нас изгнать.
— Никого он не собирается вызывать. Он предупредил тебя, что не надо заниматься подобной фигнёй.
— Какие ужасные слова для графини, — полицмейстер прикрыл рот ладонью с видом оскорблённой эпохи.
— Откуда, кстати? — спросил я. Загадка Эльзы лежала у меня в хвостах со вчерашнего дня, и сейчас к ней прибавился вес. — Словарь у вас не восемнадцатого века.
— Лев организовывал здесь летний лагерь, — ответила графиня, и голос её потеплел на пару градусов. — Бесплатный, для детей, которые интересовались архитектурой. Каждое лето месяц здесь жили те, кто мечтал строить. Под присмотром преподавателей, разумеется. Дети очень мешали: шумели, носились по коридорам, один мальчишка забрался на южную башню и едва не свалился. Но в целом было весело. Лев говорил, что это его способ вернуть замку жизнь. Потом он заболел, и лавочку прикрыли.
Дед, который бесплатно селил в родовом замке чужих детей и неделями приручал каменное сердце. Знакомство у нас с ним не состоялось, и с каждым днём здесь я понимал масштаб этой недостачи всё точнее.
— Было бы весело, если бы они не занимали мою библиотеку, — проворчал Генрих Карлович. — Шумели, бегали между стеллажами, однажды уронили фолиант пятнадцатого века. Я чуть не материализовался от ярости. А один мальчишка повадился разговаривать с моим портретом. Каждый день приходил и рассказывал ему, как прошли занятия.
— И что вы?
— Ничего, — бакенбарды дрогнули. — Слушал. Не через портрет же отвечать, в самом деле, как некоторые, — он перевёл взгляд на Эльзу.
«Начальник, — Тихон возник у постамента. Шерсть на загривке у него уже улеглась, и на шкатулку он смотрел с исследовательским прищуром. — А этот булыжник живой? Я слышал, как он бился. Всю починку слушал, как второе сердце в комнате».
Вопрос был по существу, и я переадресовал его вслух:
— Оно живое?
— Не живое в привычном смысле, — Эльза наконец оставила купол в покое. — Но и не мёртвое. Оно чувствует. Реагирует. Прячется. Питает весь этот замок, и этот же замок ломает его. Лев говорил, что сердце ведёт себя как пугливый зверёк: подходишь медленно и спокойно, оно остаётся на месте. Резко, с большим выбросом, убегает.
— Меня оно испугалось.
Заодно я отметил, что сердце не может долго существовать без хранителя. А магический замок и его обитатели без сердца. Цепочка сходилась на мне, и ценность родового дара становилась понятна.
— Да. Оно испугалось и спряталось. Куда, не знает никто: оно перемещается в другую часть замка, всегда в разную. Закономерности мы не нашли за столетия, — ответила Эльза.
— Со Львом такое случалось?
— Насколько мне известно, нет. Но Лев и не чинил его с четырнадцати процентов за один вечер.
— Лев с ним разговаривал, — добавил Генрих Карлович. Прозвучало это неохотно, как выдача из личного дела. — Приходил, садился рядом и разговаривал. О чём, не докладывал.
«А прячется оно куда? — Тихон смотрел на стены с профессиональным интересом. — В камень уходит? Начальник, спроси. Если в камень, то нюхать бесполезно, я в стену носом не пролезу».
— Куда оно уходит? В сами стены?
— Не знаем, — Эльза качнула чашкой. — Прошлые хранители находили его в разных местах: в нишах, в подвалах, однажды в колодце. Всегда там, куда можно положить камень. Значит, сквозь стены оно не ходит, оно перемещается. Как — не спрашивайте.
Тихон обошёл постамент по кругу, ткнулся носом в основание и чихнул.
«Грозой пахнет всё, — доложил он с досадой. — Вся комната. После этой вспышки тут один сплошной запах, след в нём растворился, как молоко в молоке. Нюх, начальник, тоже имеет пределы».
Я кивнул коту и потянулся к Системе с прямым вопросом: где артефакт?
Ответ не пришёл. Секунда, пять, десять: строка запроса висела пустой, и я успел прикинуть, во что обойдётся замок с ослепшей Системой, когда перед глазами наконец развернулся блок.
Определение местоположения артефакта «Сердце замка» не входит в функционал Системы «Хранитель-3».
Зафиксировано: перед перемещением артефакт восстановлен до 34% целостности.
Статус: магическая инфраструктура объекта стабилизирована.
Прогноз: при 34% целостности каналы функционируют в безопасном режиме 12–18 месяцев.
Рекомендация: найти артефакт и провести повторную починку до целостности 70%+.
Уровень владения даром повышен до 2го.
Уровень магического объекта повышен до 2го.
Примечание: Уровень магического объекта всегда совпадает с уровнем дара его хранителя, пока тот жив. После смерти хранителя замок возвращается к 1му уровню. Оценка уровня магического объекта происходит, исходя из магического фона.
Проснулась. С опозданием, но цифры она принесла хорошие. Тридцать четыре процента вместо четырнадцати, каналы в безопасном режиме на год-полтора вместо пятидесяти восьми дней. Вмешательство сработало: стены больше не ударят чужого, и рабочих запускать можно.
Зато второй уровень означал простую вещь: дар стал сильнее. Та же трещина обойдётся мне дешевле, откат короче, и с каждым следующим уровнем эта арифметика будет работать на меня. Инструмент, который растёт от работы: на стройке я о таком мог только мечтать.
Правая ладонь сейчас ныла. Кожа на ней покраснела, будто я подержал руку над огнём, пальцы покалывало до запястья, и в предплечье сидела тупая боль. Система добавила к диагнозу строку.
Дар «Укрепление»: временно недоступен.
Восстановление: 72 часа.
Дед прошлого после своих починок терял дар на неделю, притом что поднимал целостность до пятидесяти. Либо расход энергии на больших процентах растёт нелинейно, либо я по неопытности половину сделал неправильно. Скорее всего, и то и другое: к Системе я пока притёрся не лучше, чем к новому телу.
Трое суток без дара я переживу. Проблема лежала в другом месте, и была она срочнее.
Сердце спряталось где-то в замке. Если рабочие наткнутся на него первыми, дальше два сценария: либо вынесут и продадут, потому что светящийся голубым камень на чёрном рынке артефактов стоит столько, что совесть берёт отгул, либо повредят по незнанию, и вся стабилизация закончится раньше срока.
— Сердце нужно найти до начала работ, — сказал я. — У вас есть идеи, как это сделать?
Эльза и Генрих Карлович переглянулись и помотали головами. Синхронно, с одинаковым выражением на полупрозрачных лицах.
Искать самому не вариант: замок я знал хуже всех присутствующих, а обойти его в одиночку по всем закуткам не хватит и недели. Зато передо мной висели два специалиста с уникальным допуском.
— Вы самые ленивые призраки на свете, — сообщил я им. — Вы проходите сквозь стены. Заглядываете в любое помещение, в любую щель, куда живой не пролезет. Соберите весь призрачный состав, с Конрадом и с теми, кого я ещё не видел, а я уверен, что вас тут не четверо, и прочешите замок сверху донизу.
— Не четверо, — подтвердила Эльза, и уточнять не стала.
«Подтверждаю, — Тихон повёл носом с видом эксперта, дающего заключение. — Я тут запахов посмертия насчитал больше, чем у меня усов. Дальше сбился, но работа велась».
— Зачем нам это делать? — Генрих Карлович демонстративно поправил мундир.
— Затем, что мотивация не изменилась с тех пор, как мы сюда шли. Найдут сердце рабочие, повредят, и замок рухнет. Вместе с вами.
Полицмейстер помолчал. Разгладил невидимую складку на кителе, выпрямился ещё прямее, хотя прямее уже было некуда.
— Ладно, — сказал он. — Думаю, я смогу договориться с остальными.
— Ты сможешь? — хмыкнула Эльза. Чашка ушла у неё из руки в пол и вернулась. — Пойдём вместе. Тебя одного даже слушать не станут.
— Вот это прозвучало обидно.
— Это прозвучало правдиво. Меньше надо юлить.
Они проплыли сквозь коридор и скрылись в темноте. Мы с Тихоном остались в тайной комнате, в свете фонарика, среди колонн, у которых не было никакого права находиться под тевтонским замком.
«Подведу итог дня, — кот зевнул во всю пасть. — Тайную комнату нашли. Булыжник упустили. Ужин задержан на два часа. День оцениваю как средний, начальник, и вытянуть его может только паёк».
— Удвоенный уже.
«Вот поэтому я с тобой и работаю».
Выходя, я закрыл тайник тем же порядком: ладонь на камень, щелчок механизма, секция стены встала на место без зазора. Система подтвердила отдельной строкой.
Хранилище Сердца замка: закрыто.
Доступ: только владелец.
Хотя бы сюда рабочие не попадут, даже если простучат всю стену. Без крови рода камень не сдвинется.
Одна проблема закрыта, десять открылись. Соотношение для реставрационного объекта стандартное, только обычно новые позиции в списке называются «плесень» и «грибок», а тут значилось «артефакт с элементами сознания, местонахождение неизвестно».
Наверху я умылся ледяной водой и сел на кровать. Правая рука ныла, как ноет спина после смены с бетоном, но с этой болью можно было договориться. С мыслями выходило хуже.
Где-то в этих стенах теперь пряталось сердце. Живое не в привычном смысле, и оно стало ещё одним жильцом замка, которого я не знал ни в лицо, ни по повадкам.
В коридоре, за дверью, зевнул Тихон. Слышно было отменно: новую ручку и смазанные петли звук обходил без препятствий.
«Полночь, начальник, — сообщил кот. — Заступаю. Спи, у меня всё по графику».
Под гул контура и мерное топтание за дверью я уснул быстрее, чем додумал список дел на завтра.
Рамштайн отработал побудку в семь ноль-ноль, и к третьему утру я ловил себя на том, что просыпаюсь за минуту до первого аккорда.
Тихон сдал смену с докладом: ночь чистая, гнилью не пахло, у двери никто не появлялся. Удвоенный паёк ушёл в него с достоинством, без остатка, и я отметил, что расходная часть на кота начинает догонять расходную часть на корм для ворона. Служба безопасности в этом замке питалась лучше руководства.
Альбина приехала в девять. Я услышал её ещё со двора: хлопнули ворота, простучали шаги по плитам, потом шаги замедлились, остановились и после паузы дошли до дверей уже другим темпом, задумчивым.
— Виктор Александрович, доброе утро! — она возникла на пороге кухни с папкой под мышкой и с вопросом, который явно созрел по дороге. — А кто у вас смеётся в заложенной кладке?
— Давай подробнее.
— Ну, я через двор шла, мимо той старой кладки, которая проход закрывает. А оттуда смех. Я сначала подумала, показалось, остановилась, послушала: нет, смеются. Весело так, знаете. Как будто кто-то шутку вспомнил и сам с собой хихикает.
— Голос один?
— Вроде один. Тихий, за камнем же. И знаете, что странно? Он не страшный совсем. Как в детстве, когда в прятки играют, и кто-то в шкафу сидит и хихикает, потому что его долго не находят.
— Мужской, женский?
— Не разобрала, — она виновато развела руками, папка качнулась под локтем. — Виктор Александрович, а это опасное существо?
— Не знаю, — ответил я честно.
Мы вышли на крыльцо. Двор лежал тихий, утренний: плиты в росе, сухой ров за воротами, и у дальней стены темнела та самая кладка, которой в проекте замка быть не полагалось. Камень в ней отличался от соседнего, свежее на пару веков, и клали его наспех, без любви, лишь бы закрыть.
Мы стояли и слушали минуты две. Двор отвечал воробьями и ветром, кладка молчала.
— Вот честное слово, смеялись, — Альбина насупилась. — Я не выдумываю.
— Верю. Я тоже слышал. Но кто мам так и не увидел. Ты лучше к кладке пока не подходи, — сказал я.
— Поняла, — Альбина кивнула с готовностью человека, которому запретили трогать оголённый провод. — А вы?
— А я разберусь. Позже и по порядку. Кстати, о порядке: план на сегодня…
Договорить мне не дали.
За стеной загрохотало. Голоса, два, на повышенных тонах, и один из них набирал высоту с профессиональной театральной постановкой. Через секунду сквозь стену вплыла Эльза, и чашка в её руке дрожала от негодования вместе с блюдцем.
— Виктор! Это переходит все границы!
— Доброе утро, Эльза.
— Оно было бы добрым, если бы не этот солдафон от литературы! — графиня описала чашкой дугу в сторону стены. — Он ограничил доступ в библиотеку! Всем! Заявил, что отныне посещение по согласованию с ним, и перестал переворачивать страницы! Вы понимаете, что это значит?
— Пока не очень, — честно ответил я.
— Это значит, что никто в замке не может читать! Страницы умеет листать только он! Мы веками читаем из-за его спины, это неудобно, это унизительно, но это хоть какое-то развлечение! А теперь он устроил забастовку!
— Переживёте. Что с поисками сердца?
— В том и дело! — чашка описала полный круг. — Поиски встали! Половина отказалась искать, пока библиотека закрыта! Виктор, за одну ночь этот человек парализовал весь замок!
Картина сложилась, и была она незаурядная: единственный сотрудник отдела перелистывания сложил полномочия, и культурная жизнь замка встала.
— А почему он…
— Потому что вредный! — отрезала Эльза раньше вопроса.
Альбина слушала весь этот доклад с открытым ртом, и где-то на середине рот начал подозрительно кривиться.
— Виктор Александрович, — вполголоса сказала она, — а давайте купим им телевизор?
— Телевизор? — Эльза развернулась к ней всем корпусом, и негодование на её лице уступило место живейшему интересу. — Дети из лагеря рассказывали. Это ящик, в котором показывают истории. Много историй. Каждый день разные.
— Ну… да, — Альбина моргнула. — В целом определение точное.
— И его можно смотреть без того, чтобы кто-то переворачивал страницы?
— Совсем без.
Графиня замолчала, и по лицу её прошла работа мысли такого масштаба, что чашка в руке застыла без движения.
Я обдумал предложение. Телевизор в тевтонском замке, для аудитории, средний возраст которой измерялся веками.
— Идея неплохая, — признал я. — Возможно, проблем от них станет меньше. Занеси в список, отдельной строкой, после стройматериалов. Думаю, им хватит старого и подержаного, лишь бы работал.
— Записала! — Альбина щёлкнула ручкой с энтузиазмом, которого хватило бы на два телевизора.
Эльза тем временем не уплывала. Она висела посреди кухни с видом истицы, которая не покинет присутствие без решения по делу, и я понял, что пункты плана подождут.
— Идёмте, — вздохнул я. — Посмотрим на забастовку.
Библиотека занимала угловую комнату на втором этаже, и внутри я оказался впервые. Стеллажи из тёмного дуба шли от пола до потолка по всем четырём стенам, к верхним полкам вела лестница на латунных полозьях, и корешки стояли плотно, сотнями, тиснёные, потёртые, разных веков.
У окна расположился стол с зелёным сукном, а над камином висел портрет: мундир, бакенбарды, знакомый взгляд поверх голов. Живопись была не льстивой, художник честно передал и стойку, и характер.
Профессиональная часть меня тем временем провела собственный осмотр, и результаты ей не понравились. Окно без ставней, солнце бьёт прямо на корешки восточного стеллажа, выцветание уже пошло. Сырость от наружной стены, перепады температур, ни о каком режиме хранения здесь не слышали века три. Ведомость пополнилась строкой «библиотека: шторы, увлажнение, перестановка», и строка эта встала в очередь без приоритета, зато с чистой совестью.
Сам оригинал стоял под собственным портретом, скрестив руки, и всем видом изображал крепость в осаде.
Альбина вошла и забыла, зачем пришла. Она двинулась вдоль стеллажей, наклоняя голову набок, к корешкам, и пальцы её шевелились над переплётами, не касаясь, как над клавиатурой.
— Виктор Александрович, — прошептала она. — Тут же… Вот это вот телячья кожа, восемнадцатый век самое позднее. А вон то вообще инкунабула, наверное, я такие только на фотографиях… Тут целое состояние стоит. На полках. Просто так.
Ряд корешков на средней полке я оценил и сам, по-своему: за иные из них аукционные дома дерутся годами, и один такой том закрывал бы мне вопрос с авансом целиком. Актив стоял на полках без охраны, без описи для страховой и без климат-контроля, и по всем трём пунктам у меня зачесались руки.
— Эти книги собирали шесть поколений! — Генрих Карлович отделился от камина, и голос его лязгнул, как затвор. — Каталог вёл лично я, сорок лет при жизни и двести после. И если кто-то полагает, что их можно снести на аукцион ради каких-то лесов и растворов…
— Никто ничего не сносит, — сказал я. — Книги я трогать не собираюсь.
Пока что.
Ряд на средней полке выглядел на очень серьёзные деньги, и вычёркивать целый актив из баланса навсегда не станет ни один нормальный управляющий. Генрих Карлович сощурился так, будто расслышал невысказанное.
— Тогда, — он перевёл дух, — прошу занести в протокол моё требование. Мне нужны условия для работы. Уединение. Я двести лет не имел возможности побыть в этой комнате один!
— Один? — Эльза всплеснула руками, чашка описала опасную дугу. — Да мы тебе не мешаем!
— Не мешаете⁈ — бакенбарды встопорщились до предела. — Вы стоите у меня за спиной! Все! Каждый вечер! Я открываю том, и через минуту за плечом собирается очередь! Одни дочитывают разворот первыми и требуют листать, другие не успели и требуют не листать, третьи громко не согласны с автором! Кто-то дышит мне в затылок, притом что дышать здесь не умеет никто! А репертуар⁈ Я двести лет хочу дочитать трактат о римском праве, и двести лет мне заказывают романы! С продолжением! Я не читатель в этом доме, я аппарат для перелистывания при общественной читальне!
Я слушал и вёл счёт. За спиной у него собиралась очередь, которая была заметно длиннее двух знакомых мне призраков. Мартин к пристройке привязан, Конрад с книгой у меня не вязался никак. Выходило, что читающего населения в замке хватало, и на глаза мне оно пока не показывалось.
— Понял вас, — сказал я. — Предлагаю режим. Ночь ваша: с полуночи до утра библиотека закрыта для всех, кроме вас. Вы же в темноте видите как днём?
— Разумеется, — с достоинством подтвердил полицмейстер.
— Вот и уединение. А днём библиотека общая, и страницы вы переворачиваете всем желающим.
— Позвольте! Это половинчатое решение! Днём здесь будет то же столпотворение, а я…
— А вы будете знать, что в полночь оно закончится. Согласитесь, это меняет отношение к столпотворению.
— Не соглашусь. Я требую как минимум два выходных дня в неделю, полностью свободных от посетителей, а также права отказывать в перелистывании литературы, которую я считаю…
— Генрих Карлович, — я выдержал паузу. — Вы видели мою спальню. Точнее, видели, что в неё теперь нельзя. Мне ничего не мешает обезопасить эту комнату тем же способом. Целиком.
Тишина встала такая, что стало слышно, как за окном возится в жёлобе птица. Полицмейстер смотрел на меня, и по лицу его проходили все стадии протокольной борьбы: возражение, поиск формулировки, оценка последствий. Остаться навсегда по ту сторону контура от собственных книг: такую цену за уединение не потянул бы и он.
— Ночь, — сказал он наконец, с достоинством капитулирующего гарнизона. — С полуночи до утра. И попрошу занести в протокол, что решение принято под давлением.
— Заносите. Печать поставим позже. И передайте бастующим: библиотека открыта, поиски возобновляются немедленно.
— К полудню весь состав будет в стенах, — пообещала Эльза с мстительной ноткой в сторону камина.
«Мудро, начальник, — Тихон сидел на пороге библиотеки и в саму комнату не заходил, храня нейтралитет. — Я в эту читальню не ходок, у меня ночами смены. Но скандалы отсюда слышно до кухни, а они мешают пищеварению».
— Ну вот и славно! — Эльза просияла и от избытка чувств чуть не выронила чашку в направлении инкунабул. — Виктор, вы прирождённый дипломат. Лев решал наши споры полвека, а вы укладываетесь до обеда.
— У Льва похоже не было моего опыта планёрок.
Мы спустились обратно на кухню. Альбина оглядывалась на дверь библиотеки до самой лестницы.
На кухне Тихон уже занял место на подоконнике, в солнечном пятне, и умывался с обстоятельностью существа, у которого до ночной смены целый свободный день. Я налил себе воды из привезенного из дома чайника и сел напротив Альбины.
— Так, — она решительно открыла блокнот и занесла ручку. — Виктор Александрович, мы остановились на планах. Вы хотели что-то сказать.
— Да, — сказал я. — Планы. Сегодня нам предстоят поиски клада.