Глава 12

Лаборатория Повелительницы царства Холода, Тьмы и Смерти представляла из себя огромный, сырой и холодный грот, с потолка которого свисали тысячи острых сталактитов самой разной длины: от совсем крохотных, размером с иглу, до длинных и массивных, как копья, с которыми в древности и средние века охотились на слонов.

Грот освящался всем тем же призрачным светом северного сияния. В центре комнаты возвышался массивный стол из чёрного обсидиана, усыпанный ампулами, ретортами и пузырьками с бурлящими жидкостями, а над ним свисали металлические цепи с канделябрами, отбрасывающими зловещие тени.

— Отчаяние, Боль, Горе, ну, что скажете? — прямо с порога нетерпеливо поинтересовалась ледяная дева у помощниц. — Насколько универсальным теперь стал вирус?

Сидевшее в сторонке, сжавшееся в комок Отчаяние меланхолично подняло на неё глубоко посаженные, тусклые глаза и… ничего не сказало.

— Прогресс на лицо, — поспешила «успокоить» свою Повелительницу Боль. Одетая в шелковый белый саван она была так бледна, что казалась болезненно бледной даже на фоне бесцветных ледяных стен. И тем страшнее на фоне этой почти прозрачной бледности смотрелись красные из-за полопавшихся сосудов глаза.

— Теперь, по идее, уязвимы все, кто хоть о чем-нибудь горюет, хоть в чем-то разочарован и кому хоть чего-то да не хватает в этой жизни! — дополнило ответ коллеги Горе. Голос у горя был хриплым и низким. Высокое и ужасно худое оно и скрывало своё лицо под капюшоном черного плаща, который вился вокруг фигуры Горя как дым.

— То есть, все! — удовлетворенно констатировала Хель и поинтересовалась: — Как скоро вирус распространится по всему замку?

Тоска тоскливо понурилась. Отчаяние тяжело вздохнуло.

— Вирус пока не стабилен, о моя Повелительница, — бесстрашно сообщила дурную весть Боль. В отличие от подруг, ей был неведом страх физического наказания или морального неодобрения. Живя в постоянной муке, которая была её сутью, её дыханием, ею самой, она уже давно существовала вне страха, вне надежды, вне веры, вне отчаяния, тоски и горя… — Но Тоска и Горе уже очень-очень близки к успеху, — заверила она.

— Как долго⁈ — повелительный голос ледяной девы острым кинжалом пронесся по гроту.

— К утру н-не успеем, — еще сильнее скукожившись ответило Отчаяние, голос его прозвучал так тихо, что не обладай Хель идеальным слухом, она бы не расслышала ни слова.

— Проклятье! Вы, ни на что не годны! — вопль её ярости ударил по стенам, подобно шквалу ураганного ветра, заставив стены задрожать, а сталактиты пролиться смертоносным для любого живого существа ледяным дождем, коими Горе, Боль, Отчаяние и Тоска не являлись и потому отделались «лишь» осознанием того, что их удел — бесконечное, вечное и неисчерпаемое страдание.

— Нам больно от ваших слов, Повелительница, ведь мы вам так верно служим, — проблеяло горе, голос его дрожал, словно тонкий лёд над бездной. Как, впрочем, и все его костлявое тело.

Губы Хель искривились в ледяной улыбке. Ледяные глаза вспыхнули хищным блеском.

— Верно, говорите, служите? — прошипела она. — Тогда почему же я всё ещё жду результатов⁈ Меньше слов, больше дела! Докажите свою верную службу. Не словами, а результатом!

Тоска тяжко вздохнула. Горе тихо завыло. Отчаяние затряслось, как осиновый лист, и пробормотало:

— Мы всё сделаем… мы всё сделаем, Повелительница.

— Делайте! — разрешили им ледяная дева и уже было развернулась, чтобы уйти, как вдруг обернулась вновь, доведя тем самым Тоску, Горе и Отчаяние до полуобморочного состояния.

— Отчаяние, а без тебя здесь смогут обойтись пару часов? Без ущерба для процесса я имею в виду? — поинтересовалась она совершенно спокойным голосом, в интонациях которого ничего не говорило о только что случившейся вспышке неконтролируемой ярости.

— Думаю, да, — неуверенно пролепетало Отчаяние. — Стабильность летучего соединения — это больше в компетенции Тоски и Горя, чем моей. И именно с этим у нас сейчас и проблемы, — добавило оно, низко опустив голову, в ожидании новых упреков.

Которых, однако, не последовало. Наоборот, ледяная дева равнодушно отмахнулась, словно эта тем её более совершенно не волновала.

— Я хочу, чтобы ты поработала над Ганимедом, — отдала она распоряжение. И температура в гроте резко упала. — Мне не нравится, что он всё ещё так привязан к этой мерзкой, никчемной богиньке! — добавила она и при этих её словах температура уже столь заметно резко обрушилась вниз, что многовековые ЛЕДЯНЫЕ стены пошли трещинами.

— О! Мерзкая и никчемная⁈ — переспросил вдруг весёлый, журчащий голос, похожий на плеск ударяющейся о камни воды.

— Мармейд! Твоего мнения никто не спрашивал! — вспылила Хель, повернувшись к подруге. Морозное дыхание её слов обожгло воздух, а пол под её ногами покрылся новой коркой льда.

Появившаяся из-за зеркальной арки стройная фигура Мармейд Зеркальной была окутана лёгким сиянием, словно её тело отражало свет невидимых звёзд. Её длинные волосы струились, как серебристая вода, плавно повторяя каждое её движение. Зеркальные глаза, блестящие и глубокие, смотрели на Хель с лёгкой, но весьма говорящей усмешкой, в которой смешались ирония и тень укоризны.

— Признайся, подруга, ты просто завидуешь ей!

— Мармейд! — Это был не крик, а почти звериный рёв. В её глазах, холодных и жёстких, как застывший лёд, засверкали тысяча-вольтными разрядами молнии. — Повторяю ещё раз! Твоего мнения никто не спрашивал.

Страж Зеркала осталась спокойной, как водная гладь в полный штиль. Она медленно шагнула вперёд, и её отражение, множась в ледяных поверхностях, окружило Хель, словно бы заперев её в зеркальной клетке.

— Но кто, если не я? — её голос звучал твёрдо, но мягко. — Все остальные тебя боятся! Я больше не узнаю тебя, Хель. Где хладнокровная, беспристрастная и объективная богиня? Я вижу перед собой одержимую маньячку! Опомнись!

Молнии сверкнули уже не в глазах Хель, а разрезали полутьму грота, озарив его яркими вспышками.

— Ты видишь перед собой будущую Повелительницу Вселенной! — её голос стал низким и угрожающим, а холодный ветер прошёлся по залу, поднимая ледяную крошку сталактитов с пола. — И она, как и Тор, — лишь незначительное препятствие на моём пути к Абсолютной Власти! Она — всего лишь букашка, неразумно летящая на свет пламени, чтобы сгореть… Поэтому не мели чепухи!

Мармейд сдержанно выдохнула и укоризненно покачала головой.

— Хель, ответь мне только на один вопрос: 'Что ты будешь делать потом? Когда станешь Повелительницей мертвой Вселенной? К чему ты будешь стремиться? Ради чего будешь жить?

На мгновение в глазах Хель мелькнуло что-то, но она тут же отвергла это, её губы искривились в усмешке.

— Просто буду жить в своё удовольствие! Которое мне никто не будет портить! — пожала она плечами.

— Но и разделить его тоже будет не с кем, — заметила русалка. — Не мне тебе рассказывать, что душа существует, пока существуют её воспоминания. И не мне тебе рассказывать, сколь быстро они стираются у тех душ, о которых не вспоминает никто из живых. Я это к тому, что ты останешься одна. Совершенно одна. Не фигурально. А буквально. Одна-одинешенька во всей Вселенной. Совершенно пустой Вселенной.

— Ничего подобного! — передернула плечами ледяная дева. — Начнем с того, что со мной всегда будешь ты!

Мармейд грустно усмехнулась, отрицательно покачав головой.

— Хель, я Страж времени, а время существует лишь потому, что есть те, кто его ощущает, кто проживает миг за мигом. Я говорю о живых. Без жизни время теряет смысл и форму. Не я, а простые смертные связывают прошлое с настоящим, настоящее с будущим. А потому, как только исчезнет всё живое, исчезну и я…

Сказав это, она выжидающе посмотрела на подругу. Мол, что ты на это скажешь. Но та лишь презрительно фыркнула, в очередной раз передёрнув плечами.

— Ох! Это когда еще будет! К тому времени, я что-нибудь придумаю!

Мармейд времени разочарованно посмотрела на ледяную деву. Её отражения в многочисленных ледяных стенах, сиявшие до этого, подобно жемчужинам в гладкой поверхности воды, поблекли, став зыбкими как миражи… Как если бы Страж вдруг утратила свою реальность.

— Это плохой ответ, — горько улыбнулась она. Её голос упал до почти шёпота. — Очень плохой ответ, Хель. И ты знаешь это…. Одумайся, пока не поздно…

— А иначе что? — совершенно по-змеиному прошипела Хель. И вся она вдруг вытянулась, напряжённая и гибкая, точь-в-точь, готовая к стремительному броску кобра.

— Все тоже, — поняв, что ледяная дева — совершенно непробиваема, обреченно вздохнула Мармейд. Её голос наполнился горечью. — Ты срубишь сук, на котором сидишь! Хель, опомнись! Без жизни — нет и смерти тоже!

На мгновение в зале воцарилась настолько абсолютная тишина, что было слышно, как потрескивает лёд в стенах. Хель сжала руки в кулаки, губы её сжались в тонкую прямую линию, взгляд стал неподвижным. Но вот она моргнула и Мармейд показалось… что в её глазах мелькнула тень сомнения…

Мелькнула и тут же исчезла.

— Мармейд, ты драматизируешь! — насмешливо фыркнула ледяная дева.

— Разве? — Страж чуть склонила голову, в горьких интонациях её голоса звучала… жалость. И жалко ей было не себя.

— Абсолютно! — тоном, который бы и гелий[1] легко превратил бы в ледяную крошку, ответили ей. — Отчаяние! Займись Ганимедом!

Отчаяние, стоявшее в тени ледяного трона, встрепенулось, как почуявший добычу зверь.

— С удовольствием, моя Госпожа! — низко склонившись в поклоне, плотоядно облизнулось оно.

— А почему только Отчаяние? — заныла Боль. — Мне тоже особенно нечем здесь заняться!

Хель хищно усмехнулась.

— Ну что ж, займись и ты им тоже! — разрешила она.

Боль присела в изысканном реверансе. В её глазах читалось алчное предвкушение

— С наслаждением, моя Госпожа! — прошелестела она голосом, излучавшим леденящую кровь радость.

Неодобрительно покачивая головой, Мармейд молча смотрела на эту сцену и все более и более склонялась к мысли, что братья правы. Как ни дорога ей Хель, как ни сильна их дружба, она не может позволить ей уничтожить Вселенную.

[1] При нормальном атмосферном давлении гелий не замерзает даже при абсолютном нуле (-273, 15°C).