Глава 14

В опочивальне царила настолько абсолютная тишина, что казалось, спящий на роскошной белоснежной кровати прекрасный золотоволосый юноша не дышит. В его неподвижном, вырезанном словно изо льда бледном лице не было ни кровинки. На кончиках его ресниц переливались бриллиантовой крошкой кристаллики инея, а практически ежевичного цвета губы его были сомкнуты так плотно, как если бы на них была наложена печать.

В углу комнаты, в вырезанном из цельного куска льда очаге горел призрачный голубоватый огонь. Языки его пламени извивались, пытаясь дотянуться до стен, и когда им это все же удавалось, украшавшие эти стены морозные узоры ловили его свет, преломляли его и расцветали россыпью сапфиров, аквамаринов, алмазов, топазов и опалов.

Ганимеду снилась Эллина…

Сотканная из света и ветра она явилась ему из золотого тумана лучей восходящего солнца. Её глаза сияли подобно отражающим в себе утреннее небо каплям росы. Её приоткрытые в лёгкой улыбке губы улыбались ему так тепло, как если бы она была самим летом.

Её ярко-алое шёлковое платье красиво обтекало её точёную фигурку. Каждый шаг её был легким и грациозным, как танец ветра. Казалось, она не шла, а парила…

Она протянула к нему руки. И он протянул свои. И побежал ей навстречу с максимальной скоростью, на какую был способен. Он не мог более и секунды находится вдали от неё.

Но когда он к ней приблизился, то вдруг понял, что глаза её блестят от слез, а саму её сотрясают безудержные, беззвучные рыдания.

Исходившая от неё волна боли была столь сильной и острой, что Ганимед невольно отшатнулся и тут же согнулся пополам, как если бы в сердце его вдруг вонзили кинжал.

— Эллина, сердце моё, жизнь моя, прошу тебя, что угодно только не плач так горько! — схватившись за грудь, внутри которой, казалось, бушевало пламя, севшим почти до шепота голосом проговорил он.

— А не горько значит можно? — голосом Эллины поинтересовалась Боль.

— Нет! Я не это хотел сказать! — Словно пораженные ударом хлыста, Ганимед резко поднял голову. Его глаза расширились, а в голосе зазвучала паника, смешанная с искренней мольбой. — Просто скажи, что мне сделать, чтобы ты больше не плакала?

— Что тебе сделать? — саркастически усмехнулась Боль и обвиняюще выкрикнула: — Ложь, всё ложь! Ты лжец! Ты нашел мне замену! С таким же лицом! С таким же телом! И после этого ты смеешь… Лицемер! Какой же ты лицемер! Ты никогда меня не любил! Ты никогда не любил МЕНЯ!!! — указала она на себя, ткнув себя в грудь. — Меня, которая здесь!

Пока Эллина говорила, Ганимеду казалось, что чья-то невидимая рука проворачивает в его груди ранее вонзенный в неё кинжал. Пытаясь справиться с болью, что рвала на части его душу и сердце, он дрожащей рукой провёл по волосам, взъерошив их. Его дыхание сбилось, горло сдавило невидимой удавкой.

— Хорошая моя… Любимая… Нет, что ты! — Он шагнул ближе, пытаясь заглянуть в глаза любимой и надеясь, что и она тоже посмотрит ему в глаза и увидит, что он совершенно искренен. — Не проходит и дня, часа, даже мгновения, чтобы я не вспоминал о тебе. Да, Пандора похожа на тебя, но, клянусь, это ничего не значит для меня. Внешность — это всего лишь физическая оболочка. Ты — моя любовь, моя жизнь, моя душа. И никто и никогда не сможет занять твоё место! Никто, слышишь, никто и никогда не сможет заменить тебя для меня. Ты единственная. Только ты!

— Но ты всё время с ней! Ты заботишься о ней! Постоянно думаешь о ней! И ты готов, если понадобится, отдать за неё свою жизнь! Разве нет? Только не лги мне! — теперь голосом Эллины говорило Отчаяние.

— Да, но только потому, что я ответственен за нее. Она дочь моего лучшего друга, и он попросил меня… — попытался объяснить он, но Эллина не стала его слушать.

— Ложь! — надрывным голосом вскричало Отчаяние, не дав ему договорить. — Я не верю тебе! Ты никогда не любил меня! Иначе бы не забыл так быстро! Ты предал меня! — констатировало оно не терпящим возражений тоном.

И тело Эллины содрогнулось от ещё более сильного, чем до этого беззвучного приступа рыданий. Она обхватила себя руками и согнулась пополам, как, если бы в друг получила сокрушительный удар в солнечное сплетение.

— Любимая! — Желая обнять, прижать к себе и успокоить, рванулся к ней Ганимед.

— Не смей! — потребовала у него «любимая», и он… вдруг застыл на месте, не способный пошевелить ни руками, ни ногами, ни даже пальцем. — Не смей приближаться ко мне! — повторила, разгибаясь и выпрямляясь в полный рост, мнимая Эллина, по бледному, как мрамор, прекрасному лицу которой текли, оставляя на щеках багряные дорожки… кровавые слёзы. — Твои слова — ничто, твоя любовь — ложь, твои обещания — пепел, — прошипела она, её голос звучал одновременно как шёпот и раскат грома, завывая вьюгой в глубинах его сознания.

В её глазах было столько ненависти…

— Родная, если бы я знал, как вернуть тебя к жизни, я бы не только Землю, я Вселенную с ног на голову поставил бы, но вернул бы тебя! — исполненный отчаяния прохрипел Ганимед. Он хотел бы это прокричать, но его горло по-прежнему сжимала невидимая удавка.

— И снова ложь! Ложь! Ложь! Ложь! И лицемерие! Зачем тебе я, если у тебя есть она! Не какая-то ведьма, а богиня! И дочь Зевса! А кто я? Я — никто! Признай! Признай, что ты рад! Ты рад, что я мертва! Что я больше не мешаю вам! — засыпало его новой порцией обвинений Отчаяние.

— Нет. Это не так! Эллина, ты же знаешь, что это не так! Мне никогда не нужна были богини! Тем более, дочери Зевса! Ты ведь знаешь это, Эллина! Потому что ты знаешь, меня… Знаешь мою историю… Эллина, родная моя, в тебе просто говорит боль, — Ганимед снова протянул к ней руки в надежде коснуться её, обнять, успокоить…

И она… наконец-то позволила ему прикоснуться к ней…

Однако, содрогнувшись от отвращения, он тут же в ужасе отдернул руки и отшатнулся. Его широко раскрытые от шока глаза воззрились на любимую.

Она выглядела молодой и прекрасной, но на ощупь она была… разлагающимся трупом. Её кожа была холодной, влажной, рыхлой и это было далеко не самое страшное из того, что успели ощутить его ладони и пальцы прежде, чем он их отдёрнул.

Сердце Ганимеда пропустило удар, а дыхание перехватило…

— Эллина… — выдохнул он. — О боги… Эллина…

— Что?… Я отвратительна тебе, да-а? — мерзким приторно-сладким голоском поинтересовалась Боль.

— Эллина… я… — судорожно придумывая, что сказать, как оправдаться, начал было он, но слова застряли в его горле…

То, что мгновение назад ощутили его пальцы и ладони, теперь видели его глаза: вместо прекрасных глаз, провалы глазниц, на месте улыбки безгубый оскал черепа, покрытая язвами гниющая плоть, в которых кишмя кишели пожирающие её жирные белые черви.

Запах тлена окутал его, заставив желудок сжаться. И он сам того не осознавая сделал несколько шагов назад.

— Куда же ты любимый? А обнять, а поцеловать? — издевательски заканючило Отчаяние, протянув к нему руки и шагнув в его направлении. От рук при этом отваливались кусочки плоти, а ноги оставляли влажные, цвета гноя следы на зеркальной поверхности льда. — А как же твоя великая любовь ко мне? Ты же ведь любишь меня не за внешность, а за душу. Не так ли? Отвечай! — потребовала она.

Ганимед тяжело вздохнул. Он не мог её такой видеть.

— Прости меня, — закрывая глаза, прошептал он. Голос его сорвался. — Прости, но я не могу…

Грудь его сдавило стальным обручем, стыд и чувство вины рвали его душу на части. Он стиснул зубы, сжал кулаки, не в силах справиться с нахлынувшими на него тошнотой и отвращением, в том числе, и к самому себе.

Ведь, если он даже смотреть не может на неё такую, значит он… лгал?

Лгал и ей, и себе. Ей, когда говорил, что любит. Себе, когда думал, что любит.

Разве настоящая любовь не должна быть безусловной? Разве она не должна принимать всё: и свет, и тьму, и красоту, и уродство?

Он же… отворачивается. Закрывает глаза. И боится даже взглянуть на неё… Жалкий трус! И он пересилил себя. Открыл глаза.

И тут же закрыл. Вот только отвидеть то, что он успел увидеть, уже не мог!

Безгубый оскал, чернеющие провалы глазниц, багровые дорожки кровавых слёз, текущих по гниющей, разлагающейся плоти. Копошащиеся в язвах белые черви и насекомые…

Желудок перевернулся и его вырвало. И во сне и наяву.

Он вскочил с постели и на максимальной скорости помчался в ванную. Какое-то время его еще рвало. Затем он умылся и посмотрел на себя в зеркало.

— Это был просто кошмар, — выдохнул он, обхватив руками раскалывающуюся от боли голову. — Всего лишь моё чувство вины, — прошептал он. — Чувство вины перед Эллиной…

Он попытался прогнать страшное видение разлагающегося трупа своей любимой, но не смог.

Каждый раз, когда он пытался вспомнить её прекрасное лицо, он не видел ничего кроме кишащей насекомыми и червями разлагающейся плоти.

Выбежав из ванной, он нашел свой смартфон, судорожно активировал его, однако открыв первую же фотографию Эллины, а их в памяти смартфона были сотни — он в ужасе чуть не выронил аппарат из рук: со снимка на него смотрел провалами глазниц всё тот же разлагающийся труп. И на следующем фото тоже. И на следующем. И на следующем.

В конце концов он не выдержал, швырнул смартфон в стену и дрожащими руками потянулся за портмоне, в котором он бережно хранил самую любимую им фотографию Эллины.

Однако, как только он достал фотографию из кармашка, она осыпалась пеплом в его руках.

— Нет, — прошептал он, ловя пальцами пепел. — Нет…

— Почему же нет? Живое к живому. Прах к праху. Пепел к пеплу, — прошептал ему на ухо чей-то холодный и насмешливый голос.

И в ту же секунду у него вдруг совершенно отпало желание вспоминать лицо любимой женщины.

Более того, он вообще не понимал, откуда взялось это слово «любимая» и откуда взялся испытываемый им ужас.

«Я почти не знал эту женщину, лицо, которой не могу вспомнить. Мы были знакомы всего каких-то два года, кажется… Не две тысячи двести двадцать два, ни двести двадцать или двадцать два года, а всего каких-то два года! К тому же она уже мертва! И мертва уже какое-то время! А потому ничего удивительного, что она теперь так выглядит. Вполне естественный для мертвого тела процесс» — с недоумением думал он, совершенно не понимая, что на него только что нашло. И с чего это он вдруг так расстроился.

— Все правильно. Живое к живому. Прах к праху. Пепел к пеплу, — вслух повторил он слова Боли и Отчаяния и, отбросив в сторону портмоне, позвонил в колокольчик, вызывая прислугу.

Во-первых, в комнате нужно было прибраться. Во-вторых, он хотел знать не найдет ли Его Повелительница для него время в своём расписании.