Глава 19

Меня разбудили под утро. Сначала я не поняла, кто может так бесцеремонно тормошить меня за плечо, ведь Юльке пока недоступен второй этаж, а потом услышала громкий нетерпеливый шепот:

– Леона! Леона! Просыпайся, соня несчастная!

Я открыла глаза, ошалело оглядываясь вокруг. Проснулась не в той спальне, где засыпала, вокруг была похожая, но иная обстановка. Окно находилось справа от кровати, а не слева, как я привыкла, шкаф стоял в другом углу, стол и кресло – тоже иначе. Тусклого мерцающего света свечи не хватало, чтобы разглядеть обои на стенах и занавески на окнах, но я была уверена, что они тоже другие.

Держала свечу и будила меня не Юлька, а Элена. Я узнала ее, хотя только сейчас смогла разглядеть лучше, чем в других своих воспоминаниях. У Элены были длинные светло-рыжие волосы, заплетенные в толстую косу, перекинутую через плечо. Лицо, усеянное веснушками, казалось возбужденным, светло-рыжие брови и ресницы подрагивали от нетерпения. И она почти не походила на свой портрет в гостиной.

– Что случилось? – спросила я, так и не понимая, что происходит. Сплю я или же провалилась в воспоминания Леоны? Но если я сейчас Леона, почему знаю все, что знает Эмилия?

– Я нашла его! – сказала Элена, выпрямляясь и подпрыгивая от нетерпения.

– Кого?

– Николая!

И пусть Эмилия еще не знала, кто такой Николай, Леона помнила: так зовут их с Эленой старшего брата. Того самого, что много лет жил взаперти в Желтом доме. Того, о котором младшие дети Вышинских даже не знали, а старшая Агния помнила с трудом.

После памятного разговора с Яном, когда мы нашли комнату с цепями, я, как и обещала, поговорила с Агнией, хоть это и было сложно. Агнии исполнилось тридцать прошлой осенью, родители заперли ее в Голубом флигеле, запретили общаться с нами, твердили, что ей нужно как можно лучше изучать науку Хранительницы.

Наша бабушка Ядвига, Яся, как ее звали дома, первая Хранительница в семье Вышинских, умерла, когда Агнии было всего девятнадцать лет. Она немногому успела научить свою преемницу, а та, оставшись без строгой наставницы, и вовсе забросила книги и рукописи. Агнии хотелось обычной жизни, балов, кавалеров. Она была создана для семьи, для детей, она обожала возиться с нами, мечтала, что однажды у нее будут свои дети. Знала о своем предназначении, но все равно мечтала. Может быть, имей она чуть менее строптивый характер, отец разрешил бы ей выйти замуж. Ведь до тридцати еще так много времени, она успела бы сделать все, что предназначено каждой женщине. Отец отдал бы ей и ее мужу Желтый дом, а то, может, построил бы другой. Не менее большой и красивый, чем наш. Агния успела бы нарожать детишек и даже подрастить их. Быть Хранительницей не значит заточить себя в болоте и не выходить в свет. В конце концов, у бабушки Яси все было: и ребенок, и внуки. И это не мешало ей оставаться отличной Хранительницей, при которой все ладилось в поместье.

Но Агния взбунтовалась. И нечисть это чувствовала. С каждым годом в лесу становилось все опаснее, поместье наше нищало и приходило в негодность. Даже та нечисть, что обычно любит людей, защищает дома и амбары, помогает растить детей и собирать урожай, и та все меньше о нас заботилась. Горели хаты, умирали малые дети, солнце жгло урожай, болото каждую весну топило улицы и дворы. В лес и вовсе ходить было опасно. Чем сильнее давил на Агнию отец, чем больше ей запрещал, не возя больше по балам, не давая выйти замуж, тем сильнее она бунтовала и тем хуже жилось окрестным деревням и нам самим.

И когда Агнии исполнилось тридцать, когда она должна была набрать свою полную силу, отец запер ее во флигеле. Теперь у нее не осталось выбора. Если она хочет однажды вернуть себе хоть какое-то подобие свободной жизни, ей придется подчиниться. Выходить из дома она теперь могла только по ночам, не видясь с нами, и тайные записки – единственное наше средство общения. С помощью записки мы и договорились с ней встретиться однажды ночью.

Я выбралась из комнаты через окно, дошла по карнизу до «забытой» с вечера лестницы у стены, спустилась вниз. Агния уже ждала меня в парке, у самого болота, в кустах жасмина. Я рассказала ей все, что мы узнали с Яном. Она выслушала внимательно, а затем куда-то ушла. Вернулась через полчаса, когда я уже замерзла: приближалась осень, и если дни еще оставались жаркими, то ночи уже дышали прохладой.

– Его зовут Николай, – сказала она, нырнув ко мне в кусты. – Он на три года меня младше. Родился хворым, не думали даже, что выживет. Баба Яся говорила, что нужно отнести его в лес, оставить там, да маменька наша не согласилась, пожалела. И только когда через год после него родился Миша и она не смогла уже смотреть за двоими, отдала его в Желтый дом. Там с ним первое время жила няня, но затем она… погибла. И Николай остался один.

– Один? – ахнула я.

Агния кивнула, а затем заговорила быстро:

– Брось это, Леона. Не нужно тебе копаться в наших семейных тайнах. Повезло тебе родиться пятой, так живи нормальной жизнью. Замуж выйди, вот даже хоть за Яна своего, ежели отец позволит. И уезжай подальше. Слышишь? Ты Вышинская лишь до замужества, а после – забудь. Проклятие это, а не семья. Одно только знай: дитя у тебя единственное должно быть. Как родишь – храни как зеницу ока. Второго шанса не будет. Слышишь меня, Леона? Не копайся в этом. А сейчас – уходи. Уходи и забудь, что я сказала. Помни лишь одно: замуж выйди и уезжай. Ни к чему тебе все остальное.

И я ушла. Убежала. Бежала так быстро, будто за мной гнались волки. Взобралась по лестнице наверх, почти не держась, пробежала по карнизу, нырнула в окно, затем в постель, накрылась одеялом с головой.

Однако к утру ночное происшествие пугало уже не так сильно. Любопытство заменило страх. Стало интересно, куда ходила Агния, кто рассказал ей о Николае. Видать, познает она все-таки науку свою, нечисть ей подчиняется, рассказывает о том, что она спрашивает. Я была уверена, что старшая сестра ходила на болото, спрашивать у кого-то. Нечисть кругом обитает, в любые щели проходит, все знает. Ничего от нее не скрыть, не спрятать.

Ян уехал в город на несколько дней, но молчать так долго я не могла, рассказала все Элене. Со старшей сестрой мы всегда были близки, всем делились. И хоть после появления в усадьбе Яна Коханского отношения между нами разладились, я любила сестру и не смогла сейчас утерпеть. Казалось даже: вдруг Элена, посвященная в тайну, оттает, снова вернет мне свою дружбу. Коханский тоже понравился Элене, и та ревновала меня к нему, считая, что она старшая и по старшинству имеет право первой выбрать ухажера. Может, Ян Коханский не так богат и родовит, как полагается быть жениху дочерей Вышинских, но род наш давно в упадке, а женихов вокруг не так много. Согласится отец и на Коханского, ежели какая из дочерей выберет его, если он полюбит которую. Элена, как и я, знала это наверняка, а потому и соперничала.

И вот теперь, ранним утром, когда только-только начало светать, а край огромного солнца еще не показался из-за горизонта, Элена будит меня и говорит, что нашла Николая. Я откинула в сторону одеяло, свесила ноги, по которым сразу же мазнуло прохладой. Поджала пальцы. Элена была полностью одета и совсем не выглядела сонной.

– Где? – спросила я.

– Помнишь сторожку старого Тадеуша?

Я кивнула. Старым Тадеушем звали лесника, умершего, когда мы с Эленой были еще детьми. Он всегда угощал нас дикими грушами – маленькими, хрусткими, но безумно сладкими, – когда мы забиралась так далеко в лес, что находили его сторожку. Тогда после смерти бабы Яси прошло совсем немного времени, в лесу и на болоте еще было безопасно, поэтому мы ходили за грибами и ягодами вместе с деревенскими ребятишками. Тадеуш угощал нас грушами, а потом провожал до тропки, убеждаясь, что теперь мы вернемся в усадьбу. Тадеуш умер, новый лесник предпочел поселиться ближе к деревне, поэтому сторожка пустовала. Если честно, я уже очень много лет там не была, не знала даже, что она сохранилась. Думала, разобрали давно.

– Точно знаешь? – усомнилась я.

По всему выходило, что Элена не просто так разбудила меня: хочет, чтобы мы пошли к сторожке прямо сейчас, а мне было страшно. Пусть нечисть успокоилась с тех пор, как Агния смирилась со своим положением и начала постигать науку, а все равно мне было жутко.

– Точно! – заверила Элена. – За папой проследила, он ходил туда сегодня, еду носил. Он как ушел, я в окошко заглянула. Только одной страшно. Пойдем?

Вдвоем тоже было страшно, но я ничего не сказала. Элена давно сторонилась меня, порой специально выходила из комнаты, когда входила я, демонстрируя, что дружбе между нами конец. Я страдала от этого, мне хотелось, чтобы все было по-прежнему. Но и уступить ей ради этого Яна я не могла. После того, как у нас появилась общая тайна, мы будто стали ближе. Ян теперь частенько бывал у нас, и заходил не только для того, чтобы рассказать что-то об Олежке. Теперь он оставался на вечерний чай, а после прогуливался со мной по саду. Не позволял себе ничего лишнего, никогда не целовал меня, лишь порой осторожно, будто нечаянно касался рукой моей руки. И легкие прикосновения эти сводили меня с ума, заставляли путаться мысли, сердце выпрыгивало из груди. Тогда я теряла нить нашего разговора, путалась в словах, а он будто понимал, чем вызвано мое внезапное волнение, убирал руку, чтобы не смущать меня и не компрометировать. Отец был слишком занят делами, а вот мама все замечала. Улыбалась, лишь однажды тихонько сказала мне, когда мы вместе вышивали:

– Осторожнее, Леона, не позволяй пану Коханскому лишнего. Если отец однажды и даст разрешение на ваш брак, то не раньше, чем выдаст замуж Элену, ведь она старшая. А ее брак, очевидно, дело небыстрое. Что-то Бжезовские все тянут с помолвкой. Не натвори глупостей.

Конечно же, никакие глупости я творить не собиралась. Пусть мы воспитывались в глуши, но все же имели отношение к аристократии. Более того, я не собиралась делать ничего, что могло бы разозлить отца и заставить его выслать Яна из усадьбы.

А Бжезовские на самом деле не торопились. Антон Бжезовский и вовсе перестал у нас бывать. Только если маменька не знала причин, то я знала: Элена прямо сказала ему, что больше не любит. Я сомневалась, что она вообще когда-либо любила Антона, а теперь, когда в поле зрения появился Ян, и вовсе не собиралась больше замуж за него.

Я надела платье прямо поверх ночной сорочки, накинула сверху накидку: из приоткрытого окна тянуло прохладой, не хотелось замерзнуть. Уже идя вслед за Эленой к выходу, я взглянула в большое зеркало. Сейчас я определенно была Леоной, но, кажется, так хорошо видела ее впервые. И если Элена больше походила на меня, то Леона была настоящей красавицей, пожалуй, в красоте ничуть не уступала Юльке. Те же огненно-рыжие волосы, но еще длиннее, до самого пояса, длинные темно-красные ресницы, брови, разлетающиеся к вискам, пухлые губы, милые веснушки на матово-бледной коже. Только, в отличие от Юльки, Леона была здорова с самого рождения, а потому высока и статна. Пожалуй, я могу понять, отчего Ян Коханский, образованный человек лет на восемь ее старше, мгновенно потерял голову. Разве можно не влюбиться в такую красавицу?

Начинающийся рассвет давал достаточно света, чтобы за пределами дома мы видели, куда идти. Даже когда закончился парк, когда впереди нас ждали лишь лес и болото, мы хорошо видели тропинку под ногами. Сколько раз мы тут ходили, каждый кустик был знаком, каждая кочка, поэтому продвигались быстро, не останавливаясь. В какой-то момент я поймала себя на том, что мы почти бежим, что я запыхалась, но это скорее от волнения, чем от бега. Наконец впереди показались очертания сторожки. Пока еще неявные, плохо различимые в неверном рассветном свете, но чем ближе мы подходили, тем яснее я понимала, что это та самая сторожка. За годы, что она пустовала, она не только не развалилась, но стала будто бы даже крепче. И только подойдя совсем близко, я поняла, что ее недавно отремонтировали: доски под крышей были еще свежими, не почерневшими от времени, оконная рама тоже заменена. Дверь заперта на толстую щеколду, никак не открыть ее изнутри.

Пригибаясь, будто кто-то мог нас увидеть, мы подошли к окну.

– Подсадишь? – попросила я.

Элена с готовностью подставила ладони замочком, я встала на них одной ногой, ухватилась пальцами за край оконной рамы, подтянулась. Глаза не сразу смогли различить обстановку в сторожке, лишь через полминуты я смогла разглядеть заброшенную комнату, в которой из мебели только и было, что печь, стол да две лавки вдоль стены. Не сразу я увидела рядом с печью что-то большое, темное, только когда оно шевельнулось, тихонько ахнула и заставила себя сильнее прижаться к стеклу.

Это был не то человек, не то зверь. Сначала он показался мне огромным, но вскоре я поняла, что на нем просто объемная фуфайка. Волосы были длинными, спутанными, много лет не видевшими ни мыла, ни гребня. Лицо – черное от грязи, пальцы на руках скрюченные, ноги – кривые, с вывернутыми наружу коленями. Я понимала, что это человек, наш брат Николай, но испугалась так сильно, что вскрикнула, чем привлекла его внимание. Он повернулся ко мне, и я могла поклясться, что на мгновение его глаза сверкнули алым огнем. Прежде, чем я успела бы спрятаться, он рванул к окну. Я завизжала, напугала Элену. А может, она разомкнула руки от усталости, ведь я довольно долго стояла на ее ладонях. Мы обе повалились на землю, но не спускали глаз с окна. По счастью, Николай не разбил стекло, лишь прижался к нему страшным, нечеловечьим будто лицом, и открыл рот, обнажая желтые зубы.

– Пи-и-ить… – донесся до нас его голос, напоминающий звериный рык.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Элена легонько тронула меня за руку.

– Надо уходить, – шепнула одними губами. – Давай, медленно.

В ее словах была правда, надо было уходить, пока Николай не разбил окно, не выбрался и не убил нас. А я была уверена, что он способен это сделать. Но не могла уйти. Он просил пить, и я не могла ему отказать в такой простой просьбе. Если отец приходил к нему пару часов назад, наверняка в следующий раз придет не скоро.

– Ты с ума сошла? – ужаснулась Элена, когда я сказала ей об этом. – А если он нас убьет?

– Он на цепи.

Я указала вперед, на окно, и Элена, приглядевшись, увидела то, что разглядела и я минутой раньше: на шее Николая виднелся широкий железный обод, а от него куда-то вниз уходила цепь. Даже если бы он разбил окно, все равно не добрался бы до нас. А значит, мы можем дать ему воды, не подходя вплотную.

Элена еще продолжала причитать о том, что я сумасшедшая, но я уже поднялась на ноги, направилась за дом, где, как я помнила, у старого Тадеуша был колодец. Главное, чтобы он еще не высох, чтобы было в нем ведро.

Колодец не высох, черная студеная вода хоть и плескалась глубоко, но длинная веревка с висящим на ней ведром до нее дотянулась. Должно быть, колодцем теперь пользовался отец или тот, кто приходит кормить и поить Николая. Ведро показалось мне новым, веревка тоже явно была заменена недавно.

Вытащив ведро с водой, мы направились к дому. Элена с ведром остановилась на безопасном расстоянии, а я с трудом отодвинула тяжелую щеколду, ухватилась за дверь, прислушиваясь. В доме стояла тишина, и она пугала сильнее звериного рыка Николая. Казалось, он притаился за дверью, и стоит мне только открыть ее, как бросится на нас. Кто знает, насколько длинна его цепь?

Здравый смысл подсказывал, что коротка. Отец ведь приходит к нему, заходит внутрь. Конечно, отец сильнее нас с Эленой, но наверняка тоже осторожничает.

Дверь тихо скрипнула, открываясь. Элена крепче сжала ведро, будто собиралась отбиваться им в случае чего.

– Николай, – тихонько позвала я, отворяя дверь шире. – Мы не причиним тебе вреда. Это мы, твои сестры.

Интересно, отец рассказывал ему о нас? С ним вообще разговаривали все это время, как с человеком? В уме ли он? Понимает ли что-то?

Николай сидел на полу под окном, со страхом и любопытством глядя на нас. Быстро осмотрев комнату, я увидела вбитый в земляной пол по центру крюк, оценила длину цепи. Судя по всему, Николай был сильно ограничен в передвижениях, до окна дотянулся с трудом, до двери ему и вовсе было не достать.

Махнув рукой Элене, я вошла внутрь, стараясь не дышать глубоко. В сторожке пахло мокрой землей, немытым телом и испражнениями. Должно быть, уборная у старшего брата тоже где-то тут. В углу на полу стояла большая миска, уже пустая. Сразу вспомнилась та, в Желтом доме, и слова Яна о том, что ее вылизывали. Эта была не такой блестящей, должно быть, ее еще не отполировали так, как ту.

Шумно пыхтя, в сторожку вошла и Элена. Николай, почуяв запах воды, тихонько зарычал и встал на четвереньки. Элена испуганно шарахнулась в сторону, и я перехватила у нее ведро, осторожно подошла ближе к Николаю.

– Вода, – сказала я. – Ты хотел пить.

Все так же на четвереньках, он сделал несколько шагов к нам и остановился, будто тоже боялся. Я разглядела на его шее глубокую ссадину с уже запекшейся кровью. Подумала вдруг, что отец мог бить его, отгоняя от себя или просто… по другой какой-то причине. В этот момент страх почти полностью вытеснила жалость к брату, я наклонилась, чтобы подвинуть ведро еще ближе, подозревая, что он не сможет дотянуться до него, выпустила его из виду. Услышала только окрик Элены:

– Леона!

А когда подняла голову, поняла, что подошла слишком близко: Николай одним прыжком преодолел расстояние между нами. Звякнула, натягиваясь, цепь, что-то словно толкнуло меня в спину, сбило с ног. Я упала на пол, ведро опрокинулось на меня, разлило воду на платье. Николай, большой и тяжелый, навалился сверху, и я зажмурилась от ужаса. Слышала рык Николая, устрашающий крик Элены. Отбивалась, пыталась отползти на локтях, но поскальзывалась в разлитой воде и падала снова.

Элене удалось стащить с меня Николая, и я смогла вдохнуть полной грудью, прийти в себя и оглядеться. Теперь Николай верхом сидел на Элене и, запрокинув голову, кричал что было сил. Этот крик закладывал уши, сжимал толстым ободом сердце. Не думая ни о чем, я бросилась на Николая сверху, а Элене удалось дотянуться до его миски и изо всех сил ударить ею брата по лицу. Едва ли миска могла причинить ему вред, но на несколько секунд дезориентировала. За это время я успела схватить Элену за руку и оттащить к двери, но недостаточно для того, чтобы пришедший в себя Николай не дотянулся до нее. Одним прыжком он догнал нас, схватил Элену за ногу и потащил к себе, победно рыча. Элена кричала, я вопила тоже. Шум стоял неимоверный, и за шумом этим мы не услышали, как на пороге появился кто-то еще. Только когда нас троих окатили холодной, дурно пахнущей болотной водой, мы пришли в себя.

Николай заскулил будто раненая собака, завертелся на месте, пытаясь стряхнуть с себя воду. От его тела поднимался в воздух легкий дымок, запахло палеными волосами. У меня не было сил жалеть его, я бросилась к двери, едва не сшибив стоящую передо мной Агнию. Вдвоем с Эленой мы вывалились наружу, туда же выскочила и Агния. Заперла щеколду и повернулась к нам.

– Дуры! – закричала она. – Вы куда полезли? Вы что натворили?!

Мы лежали на земле, громко рыдая и не зная, что сказать в свое оправдание. По правде говоря, оправдание сейчас волновало меня меньше всего. Я была едва жива от ужаса и не могла думать ни о чем другом.

Элена успокоилась первой, села, снизу вверх глядя на Агнию.

– Чем ты его?

– Водой болотной, заговоренной, – сказала Агния, тоже немного успокаиваясь. – Хорошо, мимо проходила, а то не жить бы вам обеим.

– Что с ним? – растирая по лицу слезы вместе с грязью, спросила я.

– Болен он, – рявкнула Агния. – Баба Яся убить велела, как когда-то свою дочь, да мамка наша пожалела. Теперь вот и сам мучается, и других мучает. Поранил вас?

Я не чувствовала боли, но понимала, что боль может прийти позже, когда мы доберемся домой, когда успокоимся. Подумала о том же и Агния, потому что велела вдруг:

– Раздевайтесь! – А когда мы с Эленой переглянулись, не двигаясь с места, поторопила: – Раздевайтесь скорее, ну! Осмотреть вас надо!

Мы поднялись на ноги, нехотя стащили с себя платья, оставшись в одних лишь сорочках, но Агния велела снять и их. Утро было прохладным, солнечные лучи, скользящие по деревьям и нашим обнаженным телам, еще не согревали достаточно, поэтому мы обхватили себя руками, трясясь от холода.

Агния быстро осмотрела меня, не нашла никаких ран, только пару царапин. А вот Элене досталось сильнее: на правом плече ее, чуть позади, виднелась большая рана с отпечатками зубов по краям. Присмотревшись и увидев, что Николай оторвал кусок плоти, я почувствовала, как дурнота поднимается по горлу выше, и поспешно закрыла глаза.

– Больно? – услышала, как спросила Агния.

– Н-нет… – ответила Элена.

Боли еще не было, но она тряслась, не то от холода, не то от осознания того, что произошло. Агния кинула мне платье, велела одеваться и идти домой.

– А Элена? – стуча зубами, спросила я, поспешно натягивая на себя одежду.

– Рану обработать надо. Позже придет.

Агния сказала отрывисто и строго, напомнив вдруг интонациями бабу Ясю. Ту я помнила не очень хорошо, а сейчас вдруг узнала. И не стала спорить, бросила на Элену последний взгляд и, подобрав юбки, бегом припустила к дому, молясь лишь о том, чтобы никого не встретить по пути.