Глава 29

Я не думала о том, что, ворвавшись в дом в таком виде: взъерошенная, насмерть перепуганная, залитая кровью, – я напугаю домашних. Мне было все равно. Но оказалось, что они уже перепуганы. Тетушки встретили меня в гостиной, обе цветом лица напоминали девственный снег, не сидели в мягких креслах, а бросились ко мне, едва я вошла. Казалось, они даже не заметили моего вида, наперебой начали что-то кричать. Я разобрала только имя сестры.

– Что случилось? Где Юлька? – попыталась я вклиниться в их путаные вопли.

– Она убежала! – голосила тетя Аня. – Убежала одна, в лес, в это треклятое болото! Одна!

Тетя Настя взяла себя в руки быстрее, и очень скоро я выяснила, что произошло. С самого утра Юлька проснулась без настроения. Она была мрачной, необычайно капризной, рявкала на всех. То и дело запиралась в своей комнате, а на требовательные вопросы тетушек лишь отмахивалась. К вечеру же, когда начали сгущаться сумерки, она и вовсе потеряла покой. Беспокойно ходила из угла в угол, то выходила из комнаты, то вновь в ней запиралась. Тетушки собирались послать за мной, но не знали дороги к Желтому дому. Не мог им помочь и Кирилл. В конце концов он отправился за Верой, которой сегодня нездоровилось, и потому она не приходила. Но Юлька ее не дождалась. Выбежала на террасу сразу за Кириллом, тяжело дыша, будто ей не хватало воздуха. Когда тетя Аня вышла за ней, предлагая позвать на помощь медиков, Юлька оттолкнула ее и скрылась в темноте. Тетушки не рискнули бежать следом, надеялись, что я скоро приду. И я пришла, но слишком поздно.

Почему я не пришла утром? Почему я оставила сестру одну? Как я допустила все это?

И никакие оправдания, что я не знала, что случится этой ночью, на меня не действовали. Но правда была в том, что я и сейчас мало что понимала, мне требовалась помощь. И только Вера могла мне помочь, но я не знала, как теперь просить ее о помощи. Впрочем, мне в любом случае придется поехать к ней.

Заставив тетушек запереть за мной и велев им никому не открывать, я рванула к машине. Очень хотелось добавить, что не стоит открывать и Юльке, но я не смогла заставить себя произнести это вслух. Во-первых, я все-таки еще не знала наверняка, во-вторых, если Юлька придет к ним в образе человека, значит, она не причинит им вреда. Ян же не навредил мне, пока был человеком. И только когда стал волком, едва не убил, и то смог сдержаться.

Я вспомнила залитое кровью, мертвое лицо Кирилла. Юлька не смогла. Юлька совсем молодая, неопытная, она еще не знает, как с этим справляться. У Яна было много лет, чтобы научиться, а моя бедная сестра? Почему она ничего не сказала мне? Почему не поделилась тем, что с ней происходит?

Может быть, потому что сегодня это случилось в первый раз? И нет Юлькиной вины в предыдущих смертях? Но кто тогда убил остальных?

Вопросы разрывали мне голову, я с трудом могла концентрироваться на дороге. Вопросы разрывали голову, а чужая кровь жгла кожу. Одной рукой я вытащила из бардачка пачку влажных салфеток, попыталась оттереть ее, но кровь засохла, прилипла, впиталась в самое мое существо, и мне казалось, я уже никогда не отмоюсь.

Востровка словно вымерла. Не горело ни одно окно, не слышались голоса, молчали даже собаки во дворах, когда я проезжала мимо. Только в доме Веры мерцал огонек. Скорее всего, свеча или огонь в печи. Я не стала заезжать во двор, оставила машину на дороге, бегом бросилась к двери. Мой сильный стук и безумный вид напугали Веру, но я не могла вести себя спокойнее.

– Что случилось? – спросила она, а я не знала, что сказать, с чего начать.

– У меня плохие новости, Вера, – наконец выдавила я. – Мне очень жаль…

Она поняла раньше, чем я произнесла вслух.

– Кирилл?

Я кивнула. Вера схватилась одной рукой за сердце, другой за дверной косяк. Я испугалась, что она может упасть, взлетела на порог, хотела поддержать ее, но она мотнула головой, давая понять, что не нужно помощи. Или не хотела именно моей помощи. Пусть она еще не знала, что это сделала, вероятно, Юлька, думала на Яна, но я в обоих случаях была виновата.

– Вера, я знаю, что не имею на это права, но мне нужна твоя помощь, – глухо произнесла я. – Я не справлюсь сама. Пожалуйста, помоги мне, после я сделаю все, что ты скажешь. Помоги, пожалуйста.

Она замотала головой, по-прежнему ничего не говоря. Она не плакала, ничего не спрашивала, но я видела, что прикладывает все усилия для того, чтобы справиться с собой. Что я могла ей пообещать взамен за помощь? Вернуть ее сына мне не под силу, и мы обе это знали. Мне оставалось лишь молчать, ждать ее вердикта и надеяться на то, что она согласится.

– Что… – Она захлебнулась словами, помолчала секунду и все же продолжила: – Что случилось?

Если бы я знала!

– Мы с Яном были в усыпальнице, проверяли, спокойно ли лежат те из Вышинских, что были волколаками, – начала я, и Вера, хоть и не знала этой истории, не перебивала, просто слушала. – Потом вышли на улицу, и что-то произошло. Ян вдруг начал обращаться, сказал, что не может сдерживать себя. Велел мне убегать. Я побежала и наткнулась на… Кирилла.

– Если Ян был с тобой, кто… кто убил моего сына?

– Я думаю, это была Юлька, – Каких трудов мне стоило произнести это вслух! Но я понимала, что должна быть с Верой честной. Она имеет право знать. И потому, что погиб ее сын, и потому, что я прошу у нее помощи.

– Юлька? – глухо переспросила она, не глядя на меня.

– Я отмахивалась от этого, сколько могла, – произнесла я. – Но вынуждена признать. В нашем роду время от времени рождались волколаки, и Юлька, скорее всего, одна из них. Тетушки сказали, что весь день она вела себя странно, а потом убежала в лес. Они послали Кирилла за тобой, но он… видимо, он столкнулся с Юлькой. Я не понимаю, что произошло! Не понимаю, чем этот день такой особенный!

Зато понимала Вера. Наконец посмотрела на меня и сказала:

– Сегодня Купальская ночь.

– Разве она не в июле?

Я не знала, почему Купальская ночь могла так повлиять на Яна и Юльку, но была уверена, что до нее время еще не дошло.

– На июль ее перенесли, когда поменяли календарь. По-настоящему она сейчас. День летнего солнцестояния: самый длинный день и самая короткая и страшная ночь в году. Нечисть сильна настолько, что даже Хранительнице справиться с ней не под силу. Агата эту ночь проводила дома, тщательно заперев окна и двери, о других людях и говорить нечего.

– Но Юлька в лесу. Я не брошу ее там, – твердо сказала я. – Волколак она или нет, ее нужно найти. Либо спасти ее, либо спасти… других от нее.

– Ты еще слишком слабая, Хранительница, – сказала Вера. – Нечисть тебе сейчас не помощница, наоборот. И сестру не найдешь, и сама не вернешься.

– Поэтому и прошу помощи.

Вера раздумывала долгую минуту, глядя в темноте на что-то, видимое только ей одной. Если бы она отказала, я бы поняла. Мы действительно можем не вернуться, а она и вовсе не обязана теперь решать мои проблемы. Но правда была в том, что и терять ей уже было нечего.

– Езжай домой, – наконец решила она. – А я за помощью. Скоро буду. Встретимся в усадьбе.

Я не спрашивала, за какой именно помощью она отправилась. Быстро вскочила в машину и рванула обратно. Но доехать даже до кукурузного поля мне не дали. Как только я приблизилась к кладбищу, поняла, что дальше хода нет. Не только кладбище, но и дорога перед ним была заполнена существами. И они не имели ничего общего с безобидным крыжатиком Федором. Внешне существа напоминали скелеты, только кое-где на костях у них свисали полусгнившие куски мяса, челюсти сверкали наполовину выпавшими зубами, остатки истлевшей одежды тащились за ними лохмотьями. У некоторых на черепах еще оставались клочья волос, другие же казались совершенно лысыми. Костомахи. Сгнившие до скелета покойники, враждебные к людям. Я никогда прежде их не видела, но читала о них в книгах Агаты-Агнии и сейчас узнала. Они не дадут мне проехать.

Заметив машину, Костомахи повернулись ко мне и, замерев лишь на мгновение, словно не могли поверить, что кто-то смеет быть таким наглым и в Купальскую ночь не трястись под одеялом, направились в мою сторону.

Передо мной как наяву возникли строки из книги. Чтобы проехать мимо кладбища, где есть Костомахи, путник должен был развернуть ось воза или поменять местами оглобли. У меня не было ни воза, ни оглобель, поэтому я затормозила и развернула машину. Включив заднюю передачу и стараясь не думать о том, что делаю, рванула к полю.

Не знаю, помогло это, или же Костомахи просто обалдели от моего нахальства, но они отскакивали от машины за секунду до того, как могли угодить под колеса. Даже проскочив мимо кладбища, я не остановилась. Ехать задним ходом в темноте было сложно, бешено бьющееся в висках сердце не добавляло мне спокойствия, и я сбилась с дороги, съехала в поле. Машина с трудом преодолела еще пару метров и села.

– Черт! – не сдержалась я, ударив по рулю.

Надо же было угодить в самое низинное место, где даже в теплые дни стоит вода, где болото подобралось слишком близко к сухой земле!

Попыталась выехать вперед, затем снова назад, но засела еще глубже. А Костомахи, почувствовав беззащитную жертву, уже направились ко мне. Я терзала машину, разбрасывала по сторонам грязь, а сама в зеркале заднего вида замечала, как из леса в мою сторону приближается новая нечисть.

Машина раскачивалась вперед, назад, утробно рычала, пытаясь вытащить и себя, и меня из грязи, но нечисть приближалась быстрее. И когда худющая страшная женщина с длинными спутанными волосами бросилась мне на капот, я завизжала, что было сил вдавила педаль газа, и машина, рыча матом, выскочила из грязи.

Дорога домой была отрезана, в деревню тоже, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как лететь прямо по полю. Я знала, что эта часть довольно ровная, сухая, а значит, у меня были шансы добраться до леса чуть дальше, километрах в пяти от усадьбы. Если прорвусь к дороге, ведущей на Березовку, то смогу доехать до Желтого дома. А там хоть топором сломаю деревянную дверь в тоннель и попаду домой.

В зеркалах я видела, что нечисть следует за мной, но теперь это меня даже радовало: мне нужно было расчистить дорогу к усадьбе для Веры.

Тропинку на Березовку я нашла и уже спустя пять минут остановилась у сросшихся сосен, за которыми начиналась дорожка к Желтому дому. Покидать салон автомобиля было страшно, но я понимала, что выбора у меня нет. Прежде чем зайти в дом, побежала на задний двор, надеясь найти там топор, которым Ян как-то рубил дрова.

Топор действительно был там, торчал из колоды, и мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы вытащить его, так глубоко вогнал лезвие Ян. В глубине души я опасалась встретить здесь его, не знала, что буду делать, если увижу, если он опять попытается напасть на меня. Там, возле Большого дома, я действовала на адреналине, второй раз едва ли смогу так уверенно угрожать ему. Да и чем? Нож остался лежать возле Кирилла, в панике я забыла про него.

К счастью, Ян не появился. Я добралась до комнаты с люком; не останавливаясь, замахнулась топором и ударила лезвием по старым доскам. Дверь обиженно заскрипела, выбросила вверх столп сухих щепок, но все еще оставалась крепкой.

Я била и била ее топором, вкладывая в удары все отчаяние, всю боль от происходящего. Наверное, если бы я остановилась, то поняла бы, что по мне градом течет пот, что руки почти онемели от усталости, что вывихнутое запястье горит огнем, что в голове шумит, а сердце вот-вот запнется от бешеного ритма, но я не останавливалась. Не опустила топор даже тогда, когда дверь наконец поддалась, когда я пробила в ней дыру. Эта дыра в любом случае была слишком маленькой для того, чтобы я в нее пролезла, а потому я продолжала бить до тех пор, пока размеры отверстия меня не удовлетворили. Только после этого топор выпал из моих рук, я просто не могла его больше удерживать.

Следом за топором на колени упала и я. Уперлась руками и лбом в холодный пол, долгую минуту потратила на то, чтобы отдышаться. Большего я не могла себе позволить, мне нужно добраться домой. Если Вера и та помощь, за которой она пошла, уже там, нам нужно отправляться в лес на поиски Юльки. Я понятия не имела, какую именно помощь Вера имела в виду, но чувствовала, что мне лучше найти сестру первой.

По тоннелю пришлось пробираться на ощупь. Мобильный телефон я впопыхах забыла в машине, даже в Желтом доме он мне был не нужен, луна хорошо освещала мир, но до тоннеля ей было никак не добраться. Благо я помнила, что никаких разветвлений он не имел, а потому мне просто нужно держаться за стены и с максимальной скоростью пробираться вперед. А еще молиться, чтобы не встретить никакую нечисть. Даже самые лояльные из нее сейчас были настроены против меня.

Еще во флигеле, когда я поднялась наверх из подвала, поняла, что в доме что-то происходит. Это не было похоже на панику, как если бы внутрь ворвалось что-то страшное, скорее походило на суету. Из последних сил я прибавила скорость и выбежала в гостиную.

За спинами тетушек я не видела Юльку, но знала, что она здесь, почувствовала ее. Но не как сестру, о которой заботилась двадцать один год, которую любила больше всего на свете. Я почувствовала опасную нечисть. Волосы на моем затылке приподнялись от ужаса, кто-то пробежал холодными пальцами от шеи вниз, до поясницы. В кровь выплеснулась новая порция адреналина, хотя мне казалось, что я истощила все его запасы.

– Тетушки! – позвала я, остановившись у входа в гостиную.

Тетушки обернулись, и я наконец увидела Юльку. Она лежала на диване, который привезли недавно вместо погибшего в пожаре. Вся одежда ее была в крови, длинные рыжие волосы выглядели спутанными, спекшимися от нее же. Кровью было перемазано и лицо, только большие зеленые глаза блестели ярко, отливали краснотой.

– Эмма! – воскликнула тетя Аня, увидев меня. – Юля ранена!

Я знала, что это не так. Юлька не была ранена, кровь на ней – не ее. И повезет, если животных.

– Отойдите от нее, – строго сказала я, и тетушки послушались скорее от неожиданности, чем от того, что тоже чувствовали угрозу от племянницы.

– Эмма! – слабо позвала меня Юлька. – Эмма, помоги мне!

И какую бы угрозу я ни ощущала, что бы о ней ни знала, передо мной вдруг снова оказалась моя младшая сестренка, которую я привыкла защищать и оберегать всю жизнь. Сердце дрогнуло, и я подошла ближе, все еще с опаской, но уже желая разобраться в произошедшем.

– Что случилось? – глухо спросила я, и Юлька поняла, что я не кровь на ее коже, не сегодняшнюю ночь имею в виду.

Она прикрыла глаза, из-под пушистых ресниц по щекам скатились две слезы, оставляя после себя чистые дорожки на окровавленных щеках. А когда Юлька снова посмотрела на меня, ее глаза стали зелеными, без красного отблеска, который мог мне просто показаться.

– Я нашла дневник, – сказала она, глядя мне прямо в глаза и словно гипнотизируя. Не знаю, почему мне так казалось. Юлька всегда была открытой, смотрела на людей смело, но именно сейчас это доставляло мне дискомфорт. – Дневник Элены Вышинской.

– Когда?

– Давно, – Юлька поморщилась, будто каждое слово причиняло ей боль. – Когда мы разбирали документы. Мне тогда стало плохо, ты уехала за таблетками, а я вышла попить воды и среди бумаг заметила маленькую тетрадку. Едва я дотронулась до нее, на меня накатила такая слабость, словно из тела кто-то вытащил все кости. Даже когда я просыпалась после операций, я не чувствовала себя такой слабой. Если бы не Кирилл, я бы не дошла до кровати.

– Почему не рассказала мне об этом?

– Не знаю, – Юлька снова прикрыла глаза. – Мне кажется, я тогда была словно не я даже, кто-то другой управлял мной, отдавал мне приказы.

В отличие от своей младшей сестры, Элена вела дневник, и не просто вела, она делилась с ним всеми мыслями и идеями. Из него Юлька узнала и о любви Элены к Яну, и о том, как сестра увела у нее жениха. Элена считала, что она по праву старшей должна была первой выбирать, за кого выйти замуж. Ее не смущала почти состоявшаяся помолвка с сыном соседей (ведь не состоялась же, не смущали чувства Яна к Леоне (если бы не сестра, Элена точно смогла бы завоевать его расположение!). Элена всерьез раздумывала о том, как бы избавиться от Леоны, и, когда нашла Николая, когда узнала, кто он, намеренно позвала сестру туда. Элена не гнушалась подслушивать чужие разговоры, а потому о том, кем является Николай, узнала раньше сестры. Она надеялась, что Николай убьет Леону, но едва не погибла сама.

Если бы Николай ранил кого-то другого, тот наверняка погиб бы, но в Элене лишь проснулась колдовская кровь Вышинских. Однажды ночью, когда все спали, она пробралась в кабинет Агнии, нашла книгу о волколаках, прочитала способы обращения и решила попробовать. С помощью семи ножей ей удалось стать волком. Но чем больше она тренировалась, тем лучше у нее получалось обращаться и без подручных средств, просто по своему желанию.

– Мне захотелось попробовать, – всхлипывая от рыданий, призналась Юлька. А я не могла отделаться от ощущения, что слезы ее ненастоящие, что сейчас передо мной она играет какую-то непонятную роль. – Ведь я тоже Вышинская! Я нашла ножи в укромном месте сада, куда их спрятала Элена сто двадцать лет назад, поставила нужным образом и ночью попробовала перевернуться через них. Было страшно, что я просто упаду на лезвия, но у меня все получилось. Я стала волком, только в таком виде совсем не могла собой управлять, я будто смотрела на все со стороны.

Ужас, и до этого бегавший марафон по моему позвоночнику, стал еще сильнее. Сковал меня ледяным морозом, когда я вспомнила следы от волчьих лап под Юлькиным окном, на ее подоконнике. Тогда я думала, что волк заглядывал к ней в окно, сейчас понимала, что это могла быть сама Юлька. И в ту же ночь погибла Настасья Андреевна.

Юлька по моему лицу поняла, о чем я думаю, зарыдала еще сильнее. Раньше я бы принялась ее успокаивать, но сейчас не могла сдвинуться с места. Холод сковал все внутри меня, мне казалось, я не испытываю никаких эмоций, кроме кромешного ужаса.

– Я не могла тебе сказать, – прошептала Юлька. – Ведь я стала убийцей.

– А пожар в нашем доме? – спросила я. – Тоже ты?

Юлька кивнула.

– Шли разговоры об облаве, и я боялась, что охотники поймают меня. Думала, что, если устрою пожар, все внимание переключится на усадьбу, об облаве на некоторое время забудут. Что тебе будет не до нее, и ты отговоришь других. Тебя ведь тут все слушают.

В ее голосе послышался сарказм, я вспомнила, как переживала тогда за сестру, ведь Юлька находилась ближе всех к огню. А оказалось, в самой большой опасности были мы на втором этаже, а она находилась ближе всех к выходу.

Я не верила ей, и ненавидела себя за это. Но что делать, если эта проклятая ночь перевернула все с ног на голову, и я уже не знаю, кому могу доверять, а кто лишь пользуется моим доверием?

Нечисть не сдала мне ее. Сказала, что это не кто-то из них. Должно быть, потому что в момент поджога Юлька была человеком.

Желание обращаться в волка с каждым днем становилось все сильнее, Юлька не могла ему противиться, а, обратившись, не могла совладать с жаждой крови. Она говорила, что боялась рассказать мне о том, что случилось, но уезжать не хотела, потому что исцелилась здесь. Я думала, ее исцелил местный воздух, а оказалось – проклятие семьи Вышинских.

Я понимала, что моя сестра стала чудовищем, но не могла полностью винить ее в этом. Она тоже Вышинская, могла ли она сопротивляться зову крови? Если кто и виноват, так это я. Я привезла ее сюда, я не проверила документы, которые даю ей, я не справилась с ролью Хранительницы. Какая из меня Хранительница, если я собственную сестру не смогла защитить?

– Я увезу тебя отсюда, – решила я. – Мы найдем выход.

Но прежде, чем Юлька что-то ответила бы, распахнулась дверь на террасу, и в гостиную ворвались Вера и дед Кастусь. У последнего в руках было ружье, с которым он ходил на облаву, и я сразу поняла, что заряжено оно заговоренными серебряными пулями.

– Нет! – тут же воскликнула я, загородив Юльку собой.

Сестра вскочила с дивана, спряталась за моей спиной, тоже все поняв правильно. Тетушки взвизгнули, шарахнулись в сторону, а дед Кастусь поднял ружье, навел его на меня, на Юльку за моей спиной.

– Адыйдзі, Эмілька, – велел дед Кастусь, но я не тронулась с места, еще и руки в стороны развела, намереваясь защищать Юльку. – Так трэба. Няма іншага выхаду.

– Есть, – твердо сказала я. – Все это начало происходить с Юлей здесь. До этого двадцать один год она была обычным человеком. Я увезу ее отсюда, я найду выход.

– Это не поможет, – покачала головой Вера. – Она уже стала волколаком, теперь она навсегда останется такой.

Я на секунду посмотрела на Веру, увидела сжатые в тонкую полоску губы, сверкающие лихорадочным блеском сухие глаза. Вера собралась, забыла на время о роли горюющей матери, теперь она защищает эти места. Защищает от волколака. От моей сестры. Во имя своего сына.

– Вера, я не буду говорить, что понимаю твое горе, – сказала я, снова посмотрев на деда Кастуся. Мне казалось, если я не буду смотреть на него, он выстрелит, и пуля каким-то непостижимым образом облетит меня и попадет в Юльку. – Но смерть Юли Кирилла не вернет. Она не ведала, что творит. Я обещаю, я клянусь тебе, что она никогда сюда не вернется, она не причинит больше никому зла.

Но меня никто не хотел слушать.

– Эмілька, адыйдзі, – твердо повторил дед Кастусь, по-прежнему не опуская ружье.

– Увезя ее отсюда, ты не спасешь нас, – сказала Вера. – И не спасешь ее. Ты лишь подвергнешь опасности множество людей. Волколаки хитры и опасны. Она сбежит, и прежде, чем ее поймают, если ее поймают, сколько людей она убьет?

Мне хотелось кричать. Хотелось орать что есть силы, чтобы они прекратили так говорить о моей сестре. Они не могут быть правы, потому что это моя сестра, моя Юлька! Я смогу ей помочь, если надо, запру дома, буду лично следить, найду лучших колдунов, магов, знахаров, хоть самого черта из ада достану, но найду того, кто сможет ей помочь! Потому что это я привезла ее сюда, это я во всем виновата. Я, а не она.

Но я не кричала. Понимала, что воплями ничего не добьюсь. В глазах деда Кастуся была написана такая решимость, что я знала: при необходимости он выстрелит сначала в меня, а потом и в Юльку. Не так страшно остаться без Хранительницы, как отпустить волколака.

– Она никого не убьет! – в отчаянии воскликнула я.

– Ошибаешься, – вдруг раздался за моей спиной такой знакомый и в то же время такой чужой голос.

Я обернулась. Юлька смотрела на меня, только это больше не была моя сестра. Волосы, глаза, кожа – все это было ее, но голос, выражение глаз принадлежали кому-то другому. И та часть меня, что была когда-то Леоной, что помнила все то, что переживала Леона, узнала это выражение. Теперь передо мной стояла не Юлька, а Элена в ее обличье.

– Юля… – позвала я, чувствуя, как дрожит мой голос, как улетучивается возможность спасти ее.

– Что – Юля? – с незнакомым сарказмом в голосе передразнила она. – Опять начнешь меня жалеть, говорить, что я бедная девочка, ни на что не способна? Почему ты такая слепая, Эмма? Почему веришь всему, что я говорю? Почему думаешь, что я не способна убить тебя?

Я не узнавала Юльку, зато вспоминала, что однажды уже слышала подобный тон, схожие слова. Элена стояла напротив Леоны, смотрела на нее с презрением, а Леона до последнего не верила, что Элена выманила ее из дома, что завела в лес и готовилась убить.

– Опять думаешь, что ты – единственная и неповторимая? Что только ты начала вспоминать чужую жизнь, приехав сюда? Я тебя разочарую, Хранительница, – последнее слово она не произнесла даже, а будто выплюнула мне в лицо. – Я тоже вспомнила. Не ты одна тут избранная, не ты одна у нас надежда всего рода. Я тоже что-то вспомнила, что-то прочла в дневнике. Кажется, настало время поквитаться, как считаешь?

За что она собирается поквитаться, я не понимала. Ведь сто двадцать лет назад Элена убила Леону, Элена забрала у нее жизнь. Впрочем, для Элены, так и не получившей Яна, Леона наверняка осталась непримиримым врагом.

Юлька словно прочитала мои мысли.

– Ян твой мне не нужен. У меня было много времени подумать. Прошла любовь, завяли помидоры, так же теперь говорят?

Краем глаза я видела, как тетушки набросились на деда Кастуся, пытались отобрать у него ружье. Именно поэтому он до сих пор не выстрелил, хотя я больше не закрывала собой Юльку. Я слышала вопли тетушек, отборную ругань на беларусском деда Кастуся, какие-то слова Веры, но все это существовало словно в другом мире. Будто мы с Юлькой отгородились от них полупрозрачной ширмой, остались вдвоем. Точнее, вчетвером, потому что здесь и сейчас мы не Эмилия и Юлька, не Леона и Элена. Нас четверо, и я решила пробовать достучаться до той, что знала всю жизнь, которую всю жизнь оберегала и защищала.

– Юля, я знаю, что это не ты, – я смотрела ей в глаза, одновременно узнавая и не узнавая, – я знаю, что ты так не думаешь. Ты должна бороться за себя, ты не должна погибнуть из-за той, что натворила здесь столько бед много лет назад. Мы уедем, я помогу тебе. Пожалуйста, позволь мне помочь.

Юлька с сожалением покачала головой.

– Ты так и не понимаешь… Я не хочу бороться. Я не хочу отсюда уезжать. Мне здесь нравится. Мне. Понимаешь? Мне нравится, что я наконец могу ходить, что я сильнее всех в округе, что я больше ни от кого не завишу. Что я больше не твоя бедная сестренка-инвалид, не твоя бледная тень. Что я могу, – она вдруг хищно улыбнулась, и ужас, уже притихший во мне, вдруг вспыхнул с новой силой, – убить тебя. Сначала тебя, а потом и твоего Яна. Элена ошиблась, даровав ему вечную жизнь, он ее недостоин. Я исправлю ее ошибку.

Прежде чем я успела бы что-то сказать или сделать, Юлька оттолкнулась от пола ногами, которых еще месяц назад даже не чувствовала, и прыгнула на меня. Прыгнула Юлька, но падала на пол я уже под тяжелым весом огромного волка с серебристой шерстью. В последний момент я успела выставить перед собой руку, и мощные зубы сомкнулись не на шее, как мгновенно вспомнила во мне Леона, а на предплечье. Боль была такая, что я закричала, не в силах себя остановить.

Волколак отпустил мою руку, злобно зарычал, приготовился исправить ошибку, и я с обреченным каким-то ужасом понимала, что не закроюсь второй раз. Но прежде, чем острые зубы впились бы в шею, что-то большое и тяжелое налетело на нас сверху, буквально сорвало с меня Юльку, как ураганный ветер сносит с дома крышу. Послышалось уже два волчьих рычания. Я, полумертвая не то от ужаса, не то от неотвратимости происходящего, приподнялась на здоровой руке, увидела, как по полу гостиной, злобно рыча, вырывая друг у друга клочья шерсти, разбрызгивая по стенам алую кровь, катаются два волка, сцепившиеся в смертельной схватке.

И наконец раздался выстрел.

Один из волков коротко взвыл и повалился на бок, второй, поджав хвост, рванул к распахнутой двери на террасу и мгновение спустя скрылся в темноте.

Как в дурном фильме, в замедленной съемке, я села, посмотрела в ту сторону, откуда стреляли. Дед Кастусь все еще стоял, держа ружье наизготове, Вера молча смотрела на павшего волка, тетушки застыли в неестественных позах.

– Нет, нет, пожалуйста…

Я слышала себя будто со стороны. Не обращая внимания на боль, прошивающую руку до самой шеи, подползла к волку, коснулась измазанной кровью шерсти. Волки были похожи друг на друга, пока были живы, сейчас же, когда один из них уже не дышал, я видела, как постепенно серебристая его шерсть начинает приобретать красноватый оттенок, рыжеет, становясь все больше похожей на Юлькины волосы. Слезы застилали глаза, но я видела, как меняется тело волка, где-то удлиняясь, где-то укорачиваясь, приобретая человеческие черты. И вот спустя минуту перед мной лежал уже не мертвый волк, а моя сестра, смотрела на меня застывшими зелеными глазами.

В гостиной стояла гробовая тишина. И в этой тишине, не нарушая ее больше ни единым звуком, я поднялась на ноги, прошла мимо замерших наблюдателей и вышла на террасу. Остановить меня никто не пытался. То ли сами были в шоке, то ли понимали, что я сейчас не хочу никого видеть, не хочу ничьей поддержки.

Летняя ночь дохнула мне в лицо ароматом цветов и болотной тины, темнота позвала за собой, луна любезно подсветила тропинку. Не боясь больше нечисти, я шагнула вперед, оставляя позади тусклые огни Большого дома.

Лишь оказавшись одна в темноте, я закричала. Закричала так громко, что сорвались с веток сонные птицы, взмыли вверх и не вернулись обратно. От моего крика мир словно замер, испугавшись. Нечисть, которая была главной этой ночью, разбежалась по углам, не рисковала переходить мне дорогу. А меня накрывало волной боли, я шла вперед, отбрасывая в сторону ветки, обламывая самые непослушные.

Мне казалось, я иду прямо к болоту, а потому удивилась, когда впереди, в темном небе, показались шпили часовни, когда чуть сбоку булькнула вода в старом колодце. Я свернула от часовни к колодцу, хотя, если бы кто-то спросил у меня, зачем я туда иду, я бы не смогла ответить.

Подойдя к колодцу, я уперлась в него руками, заглянула вниз, хотела было закричать снова, но вместо крика изо рта вырвался лишь всхлип. И прежде, чем я наконец разрыдалась бы, услышала позади себя шорох. Резко выпрямилась, обернулась. В метре от меня стояла русалка. Та самая, что обронила ключ от гробов и двери в подвале. Я узнала ее по темно-рыжим волосам, по провалам вместо глаз, только в этот раз она даже не пыталась показываться мне красавицей, осталась при своем облике.

Лоскотуха – так называла ее в своих записях Агата. Она подошла ко мне ближе и, убедившись, что я не боюсь ее, протянула ко мне руку с неестественно длинными пальцами, коснулась того места, что пульсировало болью от зубов Юльки, собрала немного крови, а затем выставила руку над колодцем, и несколько капель упали вниз. Только тогда я заметила, что вода в колодце поднялась высоко, плескалась у самого края.

Когда кровь упала в воду, та вмиг окрасилась в бордовый цвет, будто в нее попали не несколько капель, а вся моя кровь, забурлила, закрутилась водоворотом, а затем стихла. И я вдруг увидела отражение не звездного неба, не темных мрачных деревьев, а низенькой избушки и женщины, сидящей на пороге. Не думая о том, что делаю, я опустилась перед колодцем на колени и погрузила лицо в воду.