Глава 16

Танис

Сидеть в засаде было скучно. 

А еще темно. 

А потому после тяжелого рабочего дня (как выяснилось, подавальщицы гоняются едва ли меньше церберов) ужасно клонило в сон.

Я не то, чтобы сопротивлялась. Я позволяла телу пребывать в этой расслабленной полудреме, набираться сил, зная, что все равно не провалюсь в сонную яму. Меня для этого слишком хорошо выучили.

И пока тело отдыхало — разум и дар работали. 

Под давлением серьезной ответственности я ощущала его как никогда ярко.

Илиан позволил мне сегодня быть настоящим, полноценным Оком. 

А это означало, что только от меня зависит, будет он готов к нападению или нет. 

Дар расходился волнами, возвращался, расходился снова…

Как прибой — шурх, шурх…

“Пьяный” Солнышко сейчас заходил на второй круг своего виляющего маршрута. 

Пару раз он приставал к каким-то девицам и те благополучно его посылали. И хоть очевидно было, что приставал именно так, чтобы послали, с одной лишь целью — продемонстрировать вампирше вот он я: алчный до женского внимания, любви и клыков. Все равно на душе от этого если не скребло, то поскребывало, и я сильнее погружалась в собственный дар, ловя в нем утешение (пусть и дура, зато сильная какая!). 

Случайные прохожие, и без того редкие, совсем исчезли.

Дойдя до самой окраины села, Камень, “устав” неприкаянно шарахаться, привалился к стене, сполз по ней и вознамерился там, очевидно захрапеть, упрощая хищнику задачу по максимуму. 

Даже я ему почти поверила — выровнялось дыхание, замедлилось сердцебиение…

Впечатляет. У меня с такими техниками не очень выходит, надо будет попросить, чтобы поднатаскал, наставник он мне или мимо проходил?

Но опасно: выходить из этого состояния — терять драгоценные секунды. 

...он мне настолько доверяет?

И тут я заметила движение. 

Парень шел по улице непринужденно. Спокойно — ровный неторопливый шаг, руки в карманы. Я зацепилась за него, узнала, успокоилась, но все равно продолжила тщательно бдить — он направлялся как раз туда, где лежал Илиан. 

И именно поэтому успела заметить тот момент, когда человеческий образ поплыл, скатываясь с твари, как струи воды, открывая мертвенную сущность, скрывающуюся в человеческом теле. 

Внутри все взвыло. Я подорвалась с места стрелой, и зачастивший пульс напарника поймала уже на бегу. 

Успеть, успеть, успеть!

Твой план сработал, Солнышко, но какого Ведающего тропы ты ушел от меня так далеко?!

По дороге было бы проще, но это крюк, и я летела по прямой, виляя между домами, между посадками, перемахивая через изгороди. 

Внутри жгло огнем, слишком много внимания нужно удерживать — отслеживать монстра, отслеживать Солнышко, отслеживать путь, чтобы не упасть… мне никак нельзя упасть!

И…

Я все равно не успела.

Я вылетела на место именно в тот момент, когда полностью утративший в бою человеческий облик вампир — чудовищная груда мышц и когтей — с невозможной легкостью увернувшись от удара, полоснула Илиана по животу.

Три белесых когтя, каждый — толщиной с два пальца. 

Камень упал на колени. 

Я заорала, и, не замедляя бега, выхватив Плясунью из ножен, ринулась на чудовище. 

Металл ударил о когти с отвратительным скрежетом. 

Этот первый звук удивительно четко отложился в сознании, а дальше уже все понеслось, закрутилось, смешалось.

Крылья за моей спиной на этот раз были черными. 

Ярость. Бешенство. 

Сила пела в груди, сталь пела в руках — больше ничего не имело значения. 

Злое вдохновение несло меня на своих крыльях, и мне было плевать, что противник сильнее, ловчее. Плевать, что я одна.

Он сильнее — я умелее, он ловчее — я опытнее.

Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что вампира приказано брать живым.

Мелькнула — и пропала. 

Эту тварь я прикончу. 

И вампир сдавался, теснился в угол, метался в поисках пути к отступлению, почти напарывался всякий раз на мой меч, снова отступал…

От его резкого рывка вперед меня спасли только годы тренировок. Тело среагировало до того, как я успела подумать.

И обманный маневр удался на славу. Зацепившись за что-то пяткой и одновременно отклоняясь назад, я не удержала равновесия, рухнула на спину, и едва успела перекатиться — когти взрыли укатанную сельскую дорогу. 

Лязг!

От нового удара отмахнулась.

Бам — пнула тварь, метя в колено.

Шмяк — грузное тело, как-то мгновенно лишенное всей хищной грации слепо пошатнулось и рухнуло рядом со мной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Возвышающийся над нами обоими Солнышко, тряхнул кистью, сбрасывая с нее остаточные искры скопленной силы. 

Я на мгновение, долю мгновения, обмякла на земле всем телом —  победа! —  и тут же взвилась на ноги. 

—  Как ты? —  метнулась к Камню, пытаясь задрать на нем рубашку. 

Ведающий тропы свидетель, такой страсти он от меня в постели не видел. 

—  Танис, там царапина! —  знамо дело, Солнышко шарахнулся. 

Но я уже выдернула лохмотья, окончательно их дорвав, собрала вверх. 

И с легким изумлением уставилась на три тонкие, слабо сочащиеся кровью полоски. 

—  Я же говорил, —  почему-то поморщился Илиан, совершенно не тронутый моей заботой. —  Повезло. Еле задел.

—  А чего ты тогда упал?! —  возмутилась я.

—  Уходил из под удара.

—  А потом не вмешался?

—  Ты справлялась, —  Камень пожал плечами.

 И дернул остатки рубахи вниз. А потом вдруг обхватил мое лицо обеими ладонями, крепко, глубоко поцеловал, и пока я обалдело этот поцелуй принимала, сполз руками с лица на плечи, стиснул и развернул к вампиру:

—  Работаем, Коса.

Ну, конечно, поднятый нами тарарам не мог остаться без внимания: на шум уже бежали люди. Я узнала среди них трактирщика Никона, а он узнал свою новенькую подавальщицу, буйного постояльца-выпивоху —  а еще опознал куль, валяющийся на земле, как своего троюродного племянника… 

Я предупреждающе качнула Плясуньей: не надо.  Илиан, трезвый, но в кровище и драном тряпье, демонстративно зажег на ладони светляка, подбросил его в воздух —  и тратирщик  запнулся, растерянно переводя взгляд с нас на бессознательного племянника, стянутого чарами, как веревками.

Люди гомонили, сзади спрашивали у тех, кто стоял впереди, что случилось: то что баба с мечом и мужик с магией — это к ордену Цербера, и примета это верная, народ сошелся единогласно, а вот подробности в потьмах, несмотря на светляк, рассмотреть не удавалось.

Почтенный Никон человеком был не робкого десятка, да и то сказать —  трус бы местечко вроде его трактира в узде бы не удержал, а потому острастки ему надолго не хватило, и справившись с первой оторопью, он пошел с другой стороны:

—  Вы, господа хорошие, либо объясните, что здесь происходит, либо племянника моего отпустите-то! 

Вампир перекатился со спины на бок, извиваясь как гусеница, попытался сесть. Раз, другой —  на третий ему все же удалось. 

Я смотрела на его мучения равнодушно, не испытывая ни сочувствия, ни радости: перегорела, как всегда после вспышек моего крылатого вдохновения, и теперь просто выполняла свою работу: следила за опасной тварью

Он потряс головой, обвел собравшуюся толпу мутным взглядом...

—  Как же я вас всех ненавижу!

Охнул кто-то в толпе женским голосом, и я не узнала, а скорее догадалась: Ксин.

Жалко девку. Не пожелаешь никому оказаться на ее месте и такое про сердечного друга узнать.

“Сердечный друг” теперь пытался сжечь взглядом нас, меня и Солнышко.

—  И вас ненавижу! Это из-за вас! Из-за вас всё! Это ваш орден!.. 

И закашлялся, поперхнулся, то ли ненавистью, то ли отбитыми потрохами —  досталось ему от нас все же неплохо. 

—  Что —  наш орден? —  равнодушно уточнил Илиан, внимательно изучая нашу добычу.

Тщедушный, чернявый парень-конюх ни в ком не вызвал бы подозрений: ну какой из него вампир, полно вам!.

—  Думаете, я по своей воле таким стал? Думаете, я хотел? Это ваш орден во всем виноват! Не пошел бы к вам работником —  все бы нормально со мной было!

Илиан чуть повернулся к собравшимся местным:

—  Он что, в Лагосе прислуживал?

—  Так у нас, господин хороший, почитай все мальчишки там прислуживают, —  разведя руками, на вопрос, заданный сразу всей толпе, ответил почтенный трактирщик. 

—  Все, все! —  рассмеялась тварь. —  И мы с дружками —  я, Пит и Джонас —  тоже прислуживали… Из-за них всё вышло! 

Угу. Из-за ордена, из-за неизвестных мне Пита и Джонаса  —  из-за кого угодно. Только не из него, Леона.

Он застонал —  и сменил положение. 

—  Это они придумали —  на спор к орденскому алхимику влезть. Зачем я их послушал, дурень?! —  он зло дернулся, и магические путы засветились ярче. —  Очень уж хотелось дружкам лихость доказать… Доказал!

Он сплюнул, не пытаясь больше скрывать клыки, и я тут же метнула “драконий плевок”, выжигая им плевок вампирский —  нечего! Слюной, конечно, человека в тварь не обратить, но всё равно —  мало ли, кому какая дурь в голову придет…

Наградой мне стал одобрительный взгляд Солнышка —  и истеричный хохот вампира.

—  Вот-вот! Из-за этого всё и случилось! Из-за вашей вампирской жадности! Вам же не людей от твари спасти нужно —  а чего бы ценного с нее надрать! Про то, что церберы Лагоса вампиршу добыли, весь акрополь накануне говорил. Вот она у алхимика на столе и лежала. Справная такая девка, молодая, красивая! Только в кровище вся... Я подумал —  дохлая. Посмотреть подошел, наклонился поближе —  ночь же, темно, а у меня с собой только потайной огонек был...   Ну кому бы, кому на моем месте в голову пришло, что тварь живая может быть?! А руку я еще днем свез, когда дрова с подводы на кухню разгружали. Мелочь, безделица, ссадина на ладони! Только вампирша, видать, к тому моменту и так обезумела, а как живую кровь учуяла —  совсем взбесилась, забилась в ремнях! Я с перепугу шарахнулся, на зад упал, да так под самую стенку и отполз. Как понял, что она привязана надежно, от облегчения чуть вслух не рассмеялся! Потом только увидел, что ладонь у меня вся в ее крови, а ссадина, что там была —  ссадина на глазах затягивается!

Он замолчал, и сгорбился, и обмяк болезненно и бессильно.

А я подобралась: если бы я примеривалась и выгадывала случай для отчаянного рывка —  вот в такой момент я бы и попыталась!

—  Как выбрался —  сам не помню…

—  Погоди, —  усмехнувшись, перебил откровения Леона напарник. —  Как выбрался —  не суть. А как забрался? Орденская лаборатория —  это не кухня и даже не кладовые, лучше нее только арсеналы защищены! 

Вампир криво усмехнулся разбитыми губами (уже почти зажило, кстати, изрядно он все же отожрался!). Бросил язвительно:

—  Ну а ты, пес, думаешь, что сирота до восемнадцати лет доживший, небесной благодатью питается? Голод, чай, не тетка, пирожка не поднесет! 

Почтенный Никон неподалеку поперхнулся воздухом, а потом откашлялся и рявкнул:

—  Да как у тебя язык поворачивается! Я тебя никогда не обижал!

— Но не больно-то и баловал! — в ответ ощерилась тварь.

И Илиан, поймав взгляд трактирщика, предупреждающе качнул головой: не надо, мол.

Почтенный Никон замолчал —  только на всю улицу, наверное, слышно было возмущенное его сопение. 

Ничего. Тем легче будет пережить, что родич его чудовищем оказался.

Поняв, что никто больше не думает его расспрашивать, вампир замолчал было —  но несказанное жгло его не слабее магических пут, и он снова заговорил: 

—  Приятелям я тогда соврал, что никуда не ходил. Они-то посмеялись и домой ушли, а я в акрополе остался. Повертелся среди церберов там-сям, здесь подал, там перетаскал —  тут послушал, там спросил… Так и узнал, что дальше меня ждет. Думал сперва, пойду к аргусу и сдамся. Всё как есть расскажу. Позора испугался. Решил сам руки на себя наложить, чтобы тварью стать не успеть. Ушел в лес, осину подходящую нашел… Всю ночь под ней просидел. Маялся: то в жар, то в холод кидало.

—  Первая стадия обращения такая и есть, —  кивнул Илиан. —  Носители, попавшие с кровью твари в человеческую кровь, размножаются, стремясь как можно скорее достигнуть порогового значения —  а тело человеческое им сопротивляется. Обратись ты и впрямь к Ордену —  ему бы помогли. Была бы не гарантия, но надежда. 

“...и уж всяко не допустили бы перерождения в чудовище”, —  мысленно добавила я. —  “ Ты же выбрал иное —  кто ж тебе виноват, кроме тебя?”

Вампир сделал вид, что не услышал слов Илиана про шанс.

—...а к утру я понял, что не смогу. Что хочу жить. Я ж не зря в Лагосе прислуживал, да и  накануне в акрополе выспрашивал: знал, что дальше будет, за столько лет-то. И про то, что когда человек сперва умирает, а после возвращается, переродившись, он поперву совсем себя не помнит, уже позже в разум возвращается, а первый голод —  он самый лютый. Тогда и придумал: если вампир поперву всякого, кто рядом окажется заест —  так и надо дело повернуть, чтобы после перерождения с ним рядом оказались те, кого и не жаль будет. Вернулся домой, собрал вещи, какие были, заначку из-под пола прихватил, и ушел. Приятелям снова соврал, на этот раз —  что знакомый покойного отца позвал в обоз кашеваром, плату пообещал хорошую положить,  вот и решил я, дескать, счастья попытать. Они и в орден по моей просьбе так передали.

Умный. Ко второму дню обращение уже могли бы заметить в акрополе —  там и сторожевые чары на стенах, и артефакты в фундамент еще при основании заложены, и дежурное Око бдит… Это уже потом переродившаяся тварь становится невидима, пока не выйдет на охоту.  И обо всем этом неоткуда знать юнцу, взятому в акрополь прислужником на черную работу. Он и не знал. А вот гляди ж ты —  все равно не пошел. Умный. Осторожный и ушлый.

—  На дороге от нас в Таларию, что через Мшистое ведет, тогда лихой люд пошаливал. Я повесил кошель на пояс так, что вроде бы и прикрыт был, а все равно — видно, песочку для весу подсыпал, да и пошел… Решил, что дурня, который в одиночку кошель напоказ таскает, точно не пропустят, и  разбойников-то всяко не жалко… И искать их не будут. Вышло, как и задумал. Только когда он передо мной из кустов вылез, я только тогда понял: а что делать-то? Вот он, разбойник, а я еще не готов! Ну и словно боги надоумили: бухнулся в ноги, стал проситься, чтобы в ватагу к себе взяли…

Я, боюсь, аж глаза изумленно вытаращила: это каким-таким богам в Становье молятся, что они на эдакое способны надоумить?! И Плясунья в руке качнулась: треснуть бы ему промеж глаз, чтоб не богохульствовал! Но нельзя, аргус Эстон мне этого вовек не простит. По уговору между акрополями, пойманного вампира нужно будет доставить в Лагос,  но две трети добычи с него —  Кремоса.

— Кошель срезали, а там монет чуть, все больше песок да камешки плоские. Меня даже не били особо —  так, бока для острастки намяли, и все. Я не сопротивлялся… Они тогда переглянулись, и свели меня к своему старшому, а там уж как он решит. Старшой покривился, плюнул, да и постановил: взять меня к себе, но сприглядом: как себя проявлю. Если будет от меня, заморыша толк —  так и долю мне выделят… Думали, не вижу я, как они между собой переглядываются! Собирались, небось, дурачка попользовать, да и в расход пустить! А к ночи мне худо стало: не так слабо, видать, меня на дороге и поваляли… Той ночью я умер. А за мной и они все. Ни один не ушел… Так что добрым людям есть, за что сказать мне спасибо!

Вот только никто из молча стоявших кругом людей что-то не поспешил его благодарить.

Леон, племянник почтенного Никона, криво усмехнулся, сплюнул (я тщательно выжгла и этот его плевок), и продолжил:

—  Так и жил: по дорогам ходил, разбойниками кормился. Бывало, что и кубышку их отыскать удавалось — не без того. От такой жизни очень уж быстро изнашиваешься: одежды-то мне на один оборот хватало, а содержать себя мне надо было в порядке, на оборванца-то кто клюнет? Но это уж после, как научился себя в руках держать и не всех сразу убивать…

—  Что-то ты, приятель, привираешь, —  без всякого уважения к благородству вампира хмыкнул Солнышко. —  Это матерый вампир жрать может раз неделю-две, новорожденному куда как чаще кормиться нужно. Ну и где ж ты в ваших лесах столько разбойников нашел?

Тот, кто раньше был Леоном, ощерился, а напарник невозмутимо продолжил:

—  Коряге ясно, что жрал ты всех, кого удавалось прихватить без свидетелей и без риска, благородный ты наш. Не понятно только —  на кой ты сюда-то вернулся? Все ж таки здесь Лагос под боком, и всегда есть риск, что рано или поздно тебя раскроют… 

Да так, в итоге, и вышло, как все видят. 

Впрочем, вставлять эту ценную мысль в разговор я не стала.

А вампир улыбнулся —  настолько неприятно, что мне снова захотелось пустить в ход Плясунью. 

—  Вернулся… Зимой по лесам шляется удивительно мало людей: разбойники в морозы, знаешь ли, пес, предпочитают сидеть в теплых избах по лавкам, пить и рассказывать своим бабам, каким тяжким трудом добыты ее сапожки да сережки! И хоть бывало и впрямь всякое, но я и впрямь охотиться предпочитал все больше на таких! Первую свою зиму вампиром я еле пережил: холода и бескормица могут доконать и таких, как я. И снова мне повезло: наткнулся в лесу на хутор… На нем зиму и продержался.

Меня начинало понемногу трясти: прилив сил, вызванный боем, давно ушел, а слушать эту тварь спокойно опыта мне явно не доставало. Но я всеми силами старалась держать себя в руках: ордену еще предстоит выяснить его маршрут, и пройтись по этим местам, выясняя, не осталось ли там новых тварей, и давая покойникам достойное погребение во избежание последствий. И сейчас, пока он разговорился, прерывать его не следует —  всё, им сказанное, нам еще очень пригодится... 

Но все равно. Сдерживаться становилось всё тяжелее.

— Решил, что больше так рисковать не хочу: в другой раз так может и не повезти. Но за время своих скитаний я понял, что люди, в большинстве своем, недолюбливают чужаков. Если ты чужой —  тебя терпят, пока ты платишь деньги или  приносишь пользу. Но если вдруг пропадешь без следа —  всем будет плевать. Вот и решил этим воспользоваться: вернуться туда, где я буду свой.

“...и охотиться на чужих!” —  мысленно закончила я.

—  А почему жертвами выбирал мужиков, а не женщин? —  подражая безразличию Камня, вставила я свой вопрос.

Третий плевок прилетел мне под ноги, и я, выжигая его, с трудом сдержала искушение вогнать комок огня в глотку твари.

— Женщины… —  протянул он мечтательно, — женщины дома сидят, у печи. Чужачек и никому не нужных —  мало, и они все на виду! Начнут  пропадать —  такое не скроешь… Это мужик может в лес уйти, да и сгинуть: медведь задрал, бывает! Да и что ж по-твоему, псина, я зря сведения у ваших добывал, перед тем, как из Лагоса уйти? Я ведь не дурак, я знал, знал, что наткнись вы на мужской обескровленный труп —  станете искать бабу! И ведь искали, а?

Он подмигнул мне. Желание снести эту мерзкую башку сделалось почти непереносимым.

Сдержалась: подозреваю, он был бы этому только рад —  если не этого как раз и добивался. Вряд ли он забыл тот лабораторный стол, на котором встретил свою “матушку”. Смерть от Плясуньи станет для него избавлением.

Но такой любезности я ему не окажу!

—  Словом, вернулся я, а тут словно ничего и не изменилось. Только приятели мои, Питер с Джонасом, заделались семейными людьми, больше в Лагосе не прислуживали —  один к углежогам подался, другой с отцом скотину выращивал и ордену продавал… Еще и женился на на той самой девке, на которую я поглядывал! И такая меня злость взяла! Ведь я —  из-за них, а они!.. Такая обида! 

В толпе кто-то заголосил, и вампир засмеялся:

—  Да, Талика, да, девочка моя! Не сам твой Джонас под обвалившийся штабель бревен угодил! Никто и не заподозрил, что не один он там был… А за Питером пришлось аж до Пожоги прогуляться. Ну да ничего —  выждал месяца три, и сбегал. В одну ночь управился. А дальше уже больше не рисковал, охотился только на чужих.

У меня к горлу подкатила тошнота. 

Ведающий тропы, дай мне сил!

Сжав рукоять Плясуньи, я смотрела на тварь. На довольную, больше не притворяющуюся человеком тварь.

Он вынырнул из толпы молча —  здоровый, кряжистый. Люди плеснули от него в сторону, словно волны. Перекошеная рожа, сжатые кулаки. И так же молча попер вперед мимо меня с таким видом, что скажите спасибо, что не сквозь. 

И я не сразу поняла, что это значит, потому что ожидала, что вампир рванет на человека, но никак не наоборот.

А Илиан сообразил — плавный хищный шаг и он уже загораживает живой горе дорогу, признаться, выглядя на фоне ее несколько хрупко. 

Хотя на гору я бы все равно не поставила. 

— Уйди, цербер! — прорычал мужик. — Я его за моего Джонаса эту тварищу голыми руками на части порву.

— Нет, — спокойно сказал Камень. — Это добыча Ордена, а значит, Орден решает, что он будет с ней делать. 

— “О-о-о-орден!”, — пискляво передразнил мужик и тут же рявкнул: — Из вашего ордена эта тварь вылезла, а вы с ней сколько месяцев ничего сделать не могли? И сейчас живьем заберете, чтобы он тут еще нам наплодил? Дай мне убить, или сам на моих глазах прирежь, но живым оно отсюда не уйдет!

Толпа одобрительно всколыхнулась. Я напрягла спину, поудобнее переставила ноги и положила ладонь на рукоять Плясуньи. Не то, чтобы я всерьез собиралась пойти с мечом против людей, защищая вампира, я вообще была больше на их стороне. Но иногда обнаженной стали бывает достаточно для того, чтобы охладить людской пыл.

Солнышко же даже позы не сменил.

— Тварь вылезла не из Ордена, а из Лагоса. Мы вообще из другого акрополя. Если хотите, можете изложить свои претензии Великому аргусу. Возможно, он учтет ваши пожелания и отзовет присутствие Ордена из ваших краев, раз вы не нуждаетесь в его защите. Мы с напарницей как раз направляемся в Логово после, если хотите, можем передать ему ваше послание.

Слова, сказанные совершенно спокойно и даже доброжелательно, сработали куда лучше, чем обнаженная сталь.

Мужик еще гневно сопел, а вот воодушевление расправы, нарисовавшееся на других лицах схлынуло — Илиан знал куда бить. Ошибки-ошибками, но никому не хочется остаться без орденской защиты. 

Он молодец. Я бы так не смогла. 

Камень перевел взгляд на меня и подытожил переговоры:

— Танис, приведи, пожалуйста, телегу, уверен твой любезный хозяин не будет против одолжить нам ее, чтобы мы отвезли вампира в Лагос. 

Дождь, не дождь — мелкая водяная пыль, от которой не спасали никакие плащи. Висела в воздухе, оседала на коже, проникала под одежду. Было зябко, мокро, и выданные в Лагосе кони неторопливо месили копытами осеннюю грязь, добавляя уныния в картину, потому что выданные кони — это не Коряжка. И даже не Гранит. Хотя Солнышко бы, конечно же, сказал “и уж тем более не Гранит”. 

Я покосилась на него и быстро отвела взгляд от уставившегося вперед профиля. 

Мы сдали вампира местному отделению, переночевали и не стали задерживаться у братьев по оружию, прямо с утра и двинулись в путь.

Сейчас день уже клонился к вечеру, сумерки подбирались к лошадям туманными щупальцами, через час-другой доберемся до ночлега…

За весь день мы едва ли обменялись парой слов. 

Почему молчал Солнышко, я не знала.

А я терзалась.

Отчаянно и со вкусом.

Я знала, что я видела в момент, когда когти твари вспороли моему напарнику живот.

И я знала, что я видела в момент, когда задрала на нем рубашку.

И эти два знания в одной мне ну никак не укладывались.

Категорически.

И падение не было похоже на уход от удара.

И это “ты справлялась”. Да когда хоть я по мнению Солнышка справлялась?!

И, в конце концов, никуда не делся таинственным образом его подбитый глаз и разбитый нос. Вернее делись, но не таинственным образом, а когда он сам себя подлечил. И заняло это отнюдь не несколько десятков мгновений яростной драки, а гораздо больше при том, что серьезность ранений несравнима. 

Могу я накручиваться только потому, что перед делом Илиан рассказал мне о том, что верхушка Ордена (да и он сам) до сих пор опасаются, что с ним что-то нечисто?

И потому, что ловили мы вампира, который ловко прикидывается самым обычным человеком. Что не способствует вере в ближнего. 

Конечно, до самого обычного человека сыну графа Бирнийского было как отсюда до края мира пешком, но тем не менее, тем не менее. 

Я снова скосила глаза на Солнышко.

— Танис, что? — и даже вздрогнула, когда Илиан резко мой взгляд поймал. А он, не дожидаясь фальшивых заверений “ничего!”, произнес: — Ты весь день на меня смотришь так, будто только и ждешь, когда я тебя жрать начну. И уже прикидываешь, откуда начну, с головы или с пяток!

— Ну и?

— Что?..

— Откуда начнешь?

— Целиком! — рыкнул напарник. — А потом неделю буду животом от несварения маяться! 

— Чего это? — пробормотала я себе под нос. — Сам утверждал, что я вкусная…

Солнышко закатил глаза и слегка пришпорил лошадь, чем дивно меня приободрил. 

Ну… правда, не начал же жрать!

— Илиан, скажи, а ты вот сам за собой никаких странностей точно не замечал?

— Нет.

— И сны тебе не снились никакие подозрительные?..

Я не была уверена, почему я вернулась ко снам, но даже если я все равно никак не могла привязать к ним Солнышко, это еще ничего не значило. В конце концов, самый первый пришел ко мне в ночь моей знакомства с его голой задницей (со всем остальным я все же познакомилась уже утром!).

— Я говорил, мне не снятся сны. 

— Совсем? — въедливо уточнила я.

— Крайне редко, — буркнул явно раздраженный напарник. — Но они совершенно не подозрительны.

— А что именно снится?

— Ты.

Он произнес это зло и прямо.

— Мне снилась ты. Довольна?

И тут что-то толкнулось изнутри. Я задала вопрос прежде, чем успела осознать, откуда он вообще взялся:

— Илиан, а что аргус сказал по поводу нападения на меня возле Закатного леса?

Все изменилось внезапно: вот только что окружающая местность, которую я уже привычно и без усилий прочесывала поиском, не таила в себе никаких сюрпризов, и я ждала, что ответит на мой вопрос Камень —  и вот уже мир вокруг вспух чужой силой.

Илиан среагировал быстрее меня: подал своего коня вперед, разворачивая боком и поднимая на дыбы, загораживая от удара меня и моего коня, а затем чужая магия снесла выставленный совместный щит, и “Беги!” было последним, что я услышала, прежде чем неизвестное заклинание рассеяло в прах моего защитника, оставив вместо него лишь иссеченного, бьющегося в агонии коня..

“Беги!” —  билось у меня в ушах, когда я кошкой слетала с седла, сделавшего “свечу” гнедого.

“Беги!” — единственное, что я слышала, пластаясь рваными прыжками вперед.

“Беги!” —  и в мире нет больше ничего, кроме захлестнувших меня боли и безумия.

И клюнувшая меня стрела неважна, и заклинание, сумевшее достать на излете прыжка, тоже, и сворачивается тугими жгутами в копья моя сила, и Плясунья хохочет врагам в лицо “Умри!”. Брызги крови и магии, и отлетевшая в сторону чья-то голова, катающейся по траве с воем враг…

Всё смазалось в одну полосу, и впервые в жизни я била разом и сталью, и магией, на силе своей ненависти взяв высоту которая дается единицам, наплевав на собственные раны —  вокруг меня были враги, и я еще была жива, и только это имело значение.

А потом на меня навалилась могильная плита —  то ли маг, которого я сняла первым, все же оказался жив, то ли у них был еще один.

Меня прижало к земле, и я рычала, и выла, и хрипела, извиваясь всем телом, и бились, бились, не способные ничем помочь крылья моего вдохновения.

И тогда силы оставили меня —  все, весь стержень, вокруг которого держалась моя сущность. Я изможденно обмякла, чувствуя, как на меня постепенно накатывают незамеченные в горячке боя ощущения: боль и влага в левом боку, жжение в правой, онемевшей половине лица…

А еще я поняла, что вокруг тихо. Так тихо, будто я все же всех победила, и все враги мертвы. Только кто тогда спутал меня заклинанием?..

И в этой тишине, неестественной и оттого жуткой, раздались чьи то шаги.

—  Говорили же тебе —  “беги”!

Тяжесть придавившего грудь камня таяла медленно, и я не сразу смогла ее стряхнуть, а потому прежде, чем вскочить на ноги, выставив перед собой Плясунью, я успела услышать еще одно обреченное:

— И почему ты меня никогда не слушаешь?

Он стоял передо мной.

Живой.

Невредимый.

Почти.

На щеке поблескивала свежей кровью царапина. 

Я неосознанно нашарила краем глаза тело его коня. 

Он лежал все там же, иссеченный едва ли не на куски, в луже крови. 

Перевела взгляд обратно на Илиана. 

Кончик Плясуньи, направленной на него не дрожал, хотя внутри меня колотило всю.

Как?

Что?...

Как?..

Камень стоял и молча смотрел на меня, даже не на направленную на него сталь, следя за ее движением, а на меня. 

— Что ты такое? — сипло выдавила я. 

Ощущения вернулись так некстати. Боль отвлекала. От нее к горлу подступала тошнота и кружилась голова. 

А неизвестный монстр — а кто еще это может быть? — тянул время.

Судя по тому, что произошло здесь только что, не то чтобы у меня в здоровом состоянии были шансы. Но не хотелось бы жалко умирать, не оказав даже элементарного сопротивления.

— Я не знаю, — медленно произнес он и разжал ладонь, выпуская окровавленный меч — тот с противным чавкающим звуком шлепнулся в грязь. — Я правда не знаю, Танис. 

Он сделал шаг вперед. Я стиснула зубы и приготовилась бить.

Как назло тварь не выглядела злобной.

Она смотрела на меня с тоской и даже болью.

Впрочем, для того, кто обвел вокруг пальца целый Орден, задурить мозги одной-единственной идиотке — раз плюнуть. 

— Не надо, Танис, — тихо попросил он. — Я не причиню тебе вреда.  Ты ранена, тебе нужна помощь. Пожалуйста, опусти меч, и мы поговорим.

Рука от напряжения начала подрагивать. Если бить, то сейчас.

А я все медлила, бездарно упуская мгновения и тратя силы. 

В висках громко стучало, и я буквально физически ощущала как подкатывает бессознательная темнота, а все равно не могла принять решения ни в одну сторону, ни в другую.

Ну теперь уже точно поздно.

Плясунья клюнула кончиком в землю. Я сделала пару неверных шагов назад, нащупывая спиной древесный ствол и сползла по нему на землю, держась за раненый бок.

Прикидывавшийся цербером монстр дернулся в мою сторону, и я тут же ощерилась:

— Не подходи. 

Он покачал головой, а потом повернулся ко мне спиной и направился к раскиданным по дороге трупам. 

Я смотрела, как он методично их проверяет: убеждается живы или нет, обшаривает в поисках чего-то, не находит, переходит к следующему.

Сознание покачивалось. Под холодными пальцами было горячо и мокро. С этим надо что-то делать.

Но что-либо делать не было сил. И я сидела и просто наблюдала, как двигается тот, кого я вдруг решила, что люблю.

Один кажется, оказался жив, потому что я видела, как он накладывает связывающие чары и еще какие-то заклинания. А потом он вернулся ко мне. Уставился прямо в глаза, теперь зло и решительно:

— Ты теряешь кровь. Или ты подпустишь меня к себе сама, или я и тебя свяжу. Мне этого не хотелось бы. Но я не допущу, чтобы ты погибла.

— Предыдущему напарнику ты это тоже говорил?

— Нет, — спокойной отозвалась тварь, проигнорировав словесную пощечину. — Мы умерли одновременно. 

Я ничего не понимаю.

Абсолютно.

Я не выдержала и прикрыла глаза — одновременно и давая безмолвное разрешение, и не желая видеть его так близко. 

Уверенные руки задрали рубашку. 

Солныш… монстр пробормотал себе под нос что-то ругательное. Целительские чары жгли и кололи. Я шипела и бездумно пыталась отстраниться, он одергивал — терпи. 

И беспокойно-ворчливые интонации такие знакомые. 

Такие родные.

В груди тоже жгло без всякой магии. 

— Я обеззаразил рану и остановил кровь. Но тебе все равно нужна помощь нормального целителя, — губ коснулся холодный бок склянки, и я послушно выпила то, что мне давали. И еще. 

А когда он закончил колдовать и вливать в меня всевозможнные зелья, заставила себя открыть глаза и потребовать:

 — Говори.

Камень изучил мои зрачки, удовлетворенно кивнул. 

— Ты знаешь уже почти все то же, что и я. Я не могу умереть. Не то, чтобы я многажды это проверял, но дважды я умирал — и не умер. Я не знаю, как это работает. Но я чувствую удар, испытываю боль, а потом оказываюсь целым и невредимым в паре шагов от места гибели. А еще четыре раза раны, которые должны были оказаться смертельными вдруг превращались в простые царапины. При этом ссадины, ушибы и прочие мелкие неприятности вплоть до переломов заживают как и у всех. 

Он выкладывал это скороговоркой, явно торопясь как можно скорее покончить с неприятным делом. 

— Но… почему?

— Я не знаю.

— Как это происходит?

— Я не знаю.

— И как давно?

— Сколько я себя помню.

“Он что, родился бессмертным?” — удивилась я про себя и тут же поняла.

Сколько он себя помнит…

И мы возвращаемся к вопросу, ответ на который не нашел никто — как Илиан, виконт Бирнийский, лишился памяти?

Болела голова. В ушах противно звенело — тонкий такой, премерзкий звук на грани слышимости, сосредоточишься на нем и исчезает, а отвлечешься — снова возвращается. 

— И в Ордене знают об этой твоей крохотной особенности? — я задала этот вопрос для галочки, уже зная ответ на него. Он же сам беспокоился, что если выяснят, что с ним что-то не так, то его зачистят.

Ха-ха. Успехов в этом начинании! 

— Нет. Но именно поэтому я отказывался работать в паре. И я тебя предупреждал.

Ну, конечно! Неведомое чудище — он, а виновата — я! 

— Это ты следил за мной? 

— Нет, — Камень подумал немного и неуверенно поправился: — Я думаю, что нет. Не знаю. Во всяком случае — осознанно точно нет. 

— Что это значит? — я снова разозлилась. Сплошное “не знаю” ужасно раздражало. Врет? Не похоже, что врет. А с другой стороны, уж точно не мне судить. Как я вообще могу теперь думать, что хоть что-то о нем знаю?

— Я говорил. Мне редко снятся сны. Но с твоего приезда в акрополь — гораздо чаще. Мне снилось, как ты трогала себя в первую ночь. Мне снилось, как ты ласкала меня, когда я спал…

Щекам стало отчаянно жарко, особенно той — по которой пришелся магический удар. 

— Но я не нападал на тебя возле Закатного леса!

Ага, да. И это возвращает нас к тому, на чем нас грубо прервали.

— Так что по этому поводу сказал аргус?

Илиан потер лоб.

— Прости, я забыл ему сказать. Я не знаю, как так вообще вышло, я только когда ты задала этот вопрос в первый раз понял, что забыл. Хотя твердо намерен был…

— Понятно… — глубокомысленно протянула я. 

Я старалась. Но чем дальше, тем сложнее было продолжать воспринимать его чудовищем. 

Сначала мне помогал не до конца угасший азарт схватки, шок и вбитые в подкорку рефлексы.

А теперь передо мной по-прежнему был просто Илиан. Камень. Солнышко. 

— Танис. Я клянусь, я ни разу не причинил вреда никому из людей, — он обернулся назад и поправился: — Ну… кроме этих. 

— По крайней мере, ты этого не помнишь, — оптимистично поправила я его. 

Взгляд, который последовал за этими словами мне тоже был прекрасно знаком. Обычно его сопровождала попытка нанести мне легкие телесные повреждения (или окунуть в ванную). И после этого он, кстати, утверждает, что не причиняет вред людям!

В груди снова отчаянно заныло. 

Я цербер. Я уничтожаю монстров, а не делю с ними жизнь, постель и сердце.

Илиан поднялся на ноги, он все еще выглядел обеспокоенным.

— Надо ехать. Тебе все еще нужна помощь целителя. Надеюсь в Колосне есть хотя бы ведьма. Идем.

Он протянул мне руку. 

Я помедлила, но потом все же вложила в ладонь свои пальцы. Ладонь была теплой, шершавой и надежной. 

Солнышко потянул меня на себя, помогая встать, а, когда неверные ноги подкосились, а в глазах от перемены позы потемнело — подхватил на руки, проигнорировав вялый и бессмысленный протест. Он донес меня до чужих лошадей, привязанных неподалеку, помог взобраться в седло, а потом вдруг отошел, чтобы вернуться с тем самым связанным телом на плече.

На мой мутно-озадаченный взгляд Камень коротко поясни:

— Этот жив пока. Надо будет допросить, если доживет до деревни.

Он перекинул бессознательное тело через седло, закрепил там, а потом подошел к моей лошади и вскочил в седло вместе со мной, прицепил повод “вьючной” к луке и отобрал поводья. 

И, когда лошадь тронулась, унося нас от места сумасшедшей резни, о причинах которой я подумаю когда-нибудь в другой раз, я позволила себе обмякнуть, откинуться на мужскую грудь и сползти в полубессознательное состояние. 

Когда оно сменилось полностью бессознательным — я не заметила. Но пришла в себя я уже в теплой кровати. 

Над головой — деревянный потолок, сплошняком увешанный пучками трав. Единственная горящая свеча бросает от них длинные тени. Шерстяное одеяло окутывает коконом, но меня, кажется все равно немного знобит. Я шевельнулась и пальцы выскользнули из золотистой шевелюры, когда та на мое движение вскинулась вместе с ее обладателем.

Внутри всколыхнулась странная досада на то, что в своем бессознательном сне я, оказывается, за него держалась. 

Я все еще растеряна. Я все еще не знаю, как во всему этому относиться.

— Как ты себя чувствуешь?

— Который час? — я проигнорировала вопрос и попыталась приподняться, чтобы нашарить взглядом окно. Не особенно преуспела. Слабость была такая, будто мышц в теле совсем не осталось.

— Скоро утро. 

Он коснулся тыльной стороной ладони моего лба. Покачал головой. Поднялся. Два шага. Плеск воды. Два шага. 

Камень подсунул ладонь под мою спину, помогая сесть. Сунул в руки глиняный стакан. Я принюхалась. Хороший отвар. Тетка Карима такой варила тоже. Значит, ведьма в Колоснях есть. 

Я выпила все до дна и сползла обратно в свой теплый кокон. Глаза закрывались сами собой. Но это нормально. Я проснулась от того, что поднимается жар, но отвар подействует, и все будет хорошо. Нужен только сон и время. Правая половина лица больше не горела, но и не чувствовалась. Ведьма ее обезболила. Но повязки нет, это хорошо, наверное. Если бы была повязка, точно следовало бы ждать шрама на пол лица...

Странно, что он все еще здесь. 

Мог бы ведь передать меня на руки ведьме, и бежать. У меня раны серьезные, но жизни не угрожают, можно настолько не беспокоиться и не терять драгоценное время.

Неужели он совсем не боится, что я сдам его Ордену?

Разве я могу молчать о том, что в наших рядах завелось что-то совершенно неведомое?

Даже если он не угрожает людям. С этим нужно разобраться, верно?

Голова была тяжелой.

Солнышко, кажется, решил, что я снова уснула, потому что он осторожно гладил меня, перебирая волосы.

Это было приятно. 

Хорошо.

Надо поспать.

Я посплю, поправлюсь и приму решение на свежую голову.

Наверное, плохой из меня цербер. Потому что хорошему и в голову не пришло бы размышлять…